Автор
Ленинград, 1961 год. Сторож Сергеич мирно лежит в траурной рамке на столике в Эрмитаже, его сердце точным ударом было сломано. Перед глазами стеклянного Сергея — мир через призму паспортной фотографии, где он выглядит непринужтенно и цинично чистым.
Взял шахматную доску, которая лежала сверху, повертел в руках, понюхал даже. Дерево и дерево.
— Ладно, бери одни фигурки. Только тихо, не греми, — сказал он.
Он еще раз прошелся по квартире, проверяя, все ли они уцепили, не проглядели ли чего. Полки, стеллажи… Резная, в завитушках, мебель. Люстра богатая, наверняка хрусталь… Нужен им хрусталь? Не унести. А жаль.
Стены Голован деликатно обстукивал карандашом, чтобы не тревожить соседей. Стоял, прислушивался. Шел дальше.
В коридоре подсыхает темная лужа, из нее тянется в ванную широкая липкая полоса.
Голован встал рядом над унитазом, помочился, равнодушно косясь на мертвые тела.
Можно было, конечно, обойтись без лишней суеты. Всю необходимую информацию муж выдал сразу, как только Круглый сломал ему первый палец.
Но остановиться было уже нельзя, они вошли во вкус."
"«Сколько тебе было в 42-м, сука, когда твой батя за пайку хлеба скупал фамильное серебро у голодных, а? Отвечай, сука! Двенадцать? Небось шоколад жрал, пока другие дохли?..»
Да, повеселились, ничего не скажешь.
Голован вернулся в коридор, собираясь пройти дальше в спальню. И вдруг заметил широкую двустворчатую дверь, как в парадном какого-нибудь министерства… Откуда она взялась? Он ведь только что проходил здесь, обстукивал эту стену, двери никакой не было.
Он мрачно уставился на темное отполированное дерево, на тусклую латунь мощной, в виде скобы из переплетенных прутьев, дверной ручки. Из гостиной раздавались приглушенные голоса подельников: Круглый объявил пики, темно как в жопе, масть не видно, скоро будем сваливать, пацаны…
Может, это встроенный шкаф какой-нибудь?
Голован взялся за ручку (холодная, как мороженая рыба), потянул на себя.
— Не понял, — пробормотал он.
Открыл дверь шире, подумал еще секунду.
