События понедельника 14 февраля 1994 года породили невероятные совпадения для Лидочки. В раннем утре её жизнь претерпела резкую трансформацию после загадочных событий на улице. Интрига разворачивается вокруг неожиданных происшествий и скрытых тайн.
Она разговаривала, глядя в спину Лидочке, которая спешила домыть посуду и потому не оборачивалась на голос Татьяны.
Татьяна сначала высказала свое недовольство хамством подрастающего поколения, потом сказала, что Аленка безобразно запустила квартиру, жаль, что Татьяне некогда было приехать и как следует выговорить распущенному ребенку.
– Вы редко встречались? – вставила Лидочка невинный вопрос.
– Редко. Я оставила ей квартиру. Пойми, Лида, я хотела, чтобы у девушки была личная жизнь. Чтобы она не чувствовала себя в девочках.
– И вам удобнее в Переделкине?
– Я привыкла к лишениям, – сдержанно ответила Татьяна, и Лидочка догадалась, что жизнь в Переделкине тоже входит в разряд лишений.
– И вы сюда не приезжали?
– Зачем? У меня своя жизнь, у нее – своя. Мне были чужды ее интересы, а ей неприятны мои идеалы.
Тут Татьяна соизволила обратить внимание на гераклов подвиг Лидочки.
– Ну зачем ты это сделала! – сказала она укоризненно. – Ты доставила мне искреннее огорчение. Я бы сама, не спеша, за день все бы убрала. Это для меня не представляет труда – мне в жизни пришлось столько перемыть вонючей посуды… нет, тебе этого даже не представить. Горы, эвересты грязной посуды на тюремной кухне…
Татьяна громко отхлебывала горячее молоко.
– Я сдам эту квартиру, – продолжала Татьяна. – Не из-за денег. Я не смогу жить там, где так ужасно погибла моя Аленушка. Это выше сил человеческих.
Рука Татьяны дрогнула, молоко пролилось на темное, в блестках по вороту, по вырезу на груди, платье. Татьяна быстро стряхнула лужицу на пол, потом взяла у Лидочки салфетку, которую та достала из навесного шкафчика.
– Когда-то это платье было у меня вечерним, – сообщила Татьяна. – Но я равнодушна к одежде. И надевала его раза три за последние десять лет. Смешно – я сшила его, когда вернулась в Москву, мне казалось, что теперь у меня всегда будет праздник. Два раза в театр, два раза на торжественные собрания, а потом… похороны. Мамины, дочкины… наверное, и меня в нем похоронят. Надо будет написать об этом в завещании. Да, я оставлю завещание, потому что мы живем в стране, где бумага имеет мистическую силу. Я убеждена, что если после меня останется завещание, то люди будут ему подчиняться, как декрету. Но ты наливай кофе, пей. И мне, кстати, налей полчашки.
– А вы со своей мамой, с Маргаритой, общались редко?
– Мягко сказано! – Татьяна громко и демонстративно рассмеялась. – Мы с ней жили как кошка с собакой.
