– Она погладила его по голове и спросила: – Сам-то ты как? Что чувствуешь?
– А знаешь, – заговорил Вершинин задумчиво, – сюда приехал, и такое ощущение, словно очистилось что-то в душе, накипь какая-то сошла. Я давно уже ни на кого не обижаюсь, простил и забыл. Такое пришлось пройти за эти годы, что все это… тщета пустая, как грязная пена морского прибоя. Смешно было, да и только, когда они тут пыжились праведным возмущением. А Витальку жалко. Жалко, – повторил Григорий. – Слил свою жизнь в унитаз. В тот момент, когда задумал злодейство, тогда и слил. Дурак. А деда не вернешь. Вот в чем трагедия.
– Но она уже прошла, а жизнь продолжается, – погладила его по руке бабушка. – И надо хорошо жить, счастливо и радостно. Стараться, по крайней мере.
– А мы постараемся, – оптимистично пообещал внук, грустно улыбнулся и неожиданно спросил: – Все хотел спросить: почему ты мне не говорила о Марьяне, о ее присутствии в твоей жизни?
– А специально, – хитро усмехнулась Глафира Сергеевна. – Хотела, чтобы, когда вы встретитесь, ты увидел ее впервые, как незнакомую девушку, и оценил без предвзятости. Так намного интересней, да и человека видишь более ясно. Думаю, она произвела на тебя впечатление.
– Можешь не сомневаться, – усмехнулся Вершинин.
– Вот и хорошо, – кивнула бабушка и махнула ему рукой, явно устав. – Ты иди, Гришенька, а я полежу, отдохну и подумаю.
– Только обещай мне, что никаких приступов, – строго потребовал он.
– Да не будет, не будет, – пообещала она чуть ворчливо.
Григорий наклонился, поцеловал бабушку в щеку и вышел из комнаты. Из гостиной доносились растревоженные голоса, что-то активно обсуждающие. Вот туда он точно не пойдет! Ну их, понимаешь, как говаривал известный политический деятель, на хрен! Пусть между собой разбираются, а он…
А он собирался отправиться на соседский участок, имелись у него некоторые вопросы и разговор к девушке Марьяне и… и просто потому еще, что его неодолимо тянуло к ней.
Неодолимо! И он полностью отдавал себе в этом отчет.
Григорий Павлович свернул поспешно в другую сторону от гостиной, пока его не перехватили, и прошел в кухню, где хлопотали Женя и его мама Елизавета Викторовна.
– Ну, как она там? – спросила встревоженно мама.
