В столе заходит молодой человек с кухни, в руках — жареный кусок мяса. Несмотря на начавшийся ужин, она продолжает нерешительно говорить, взгляд проникновенно оценивая его решение остаться. Передо столом лежит гарнир из спаржи, хотя герой не любит этот продукт, но старается принять и даже полюбить то, что она готовит....
Каждый раз я поражаюсь железной, чисто мужской решимости в ней и демонической силе воли. В какой именно момент чувства к Насте полностью подчиняют меня себе, я и сам не знаю. Все происходит неуловимо. Незаметно. Сначала она раздражает меня, волнует, не выходит из головы. Я часто думаю о ней, а потом проходит время — и вот уже бешено ревную, хочу, чтобы она всегда была рядом… и просто хочу ее… до безумия…
Так, с каждой новой встречей я все больше теряю способность управлять своими эмоциями. Но самое страшное, способность управлять своими поступками я теряю тоже и при ясном осознании, как бессмысленно все это, не нахожу сил, чтобы остановиться.
Как одержимый, я бегу вперед, видя перед собой только одну цель.
Мне нужна Настя.
Когда смотрю на нее или думаю о ней, у меня начинают дрожать пальцы. Мелко, почти незаметно. Больше внутренней, чем внешней дрожью.
Когда вижу ее с кем-то, меня охватывает бессильная тоска вместе со жгучей ревностью."
"Страстное желание победить ее гордость не дает мне покоя. Своим сопротивлением она каждый раз будит во мне все подавленное и скрытое.
Не знаю, что за перец. Мне насрать. Важно, чтобы его не было рядом с Климовой.
Пока он, матерясь, барахтается в кустах, тащу Настю в сторону дома.
— Леднёв, ты придурок! Ты ненормальный, ей-богу! Какого черта ты лезешь в мою жизнь!
Верещи. Я за месяц и не такого наслушался.
Кстати, кавалер так в кизильнике и потерялся, за нами не пошел. Разумно. Второй раз я бы не обошелся с ним столь гуманно.
— Климова не позорься. Не ори, как полоумная. Тебе не идет. Только сверчков распугаешь своим визгом да бабок с первого этажа. Посидеть потом спокойно на лавке не дадут.
Настя натужно замолкает. Пытается взять влево, чтобы свернуть к своему дому, но понимает, что я не дам. Идет прямо и потом направо — к детской площадке. Садится на скамейку напротив песочницы и обхватывает себя руками.
— Ник, ты меня замучил. Вот серьезно, — тянет, будто собирается заплакать. Но это не про нее. Климова не умеет плакать.
— Неправда, ты еще полна сил.
— Я таких тупорылых малолеток никогда не встречала! — рявкает она.
