В Николине царит постоянный шквал усталости и непреодолимой тяжести, будто по телу прошёл лесной оркестр. Каждый вдох и выдох становится невыносимо сложным, словно он не принадлежит тебе, а кто-то другой, заставляющий двигаться и дышать против собственной воли. Это состояние "прекрасное" - скука, болезненная тяжесть и постоянный бессонник — окутывает её как ловушкой, вызывая безвыходные мечты о ненасытном отдыхе....
– Смирись, деточка, я здесь хозяин, и ты никак не сможешь это изменить. Поэтому прекрати портить мне жизнь.
– Никогда, – ядовито улыбаюсь.
– Ты думаешь, я тебя боюсь? Не смеши меня! Ты жалкая, недолюбленная девочка, которая своими тщетными попытками избавиться от меня лишь сильнее отталкивает от себя Юну.
– Мне плевать, что… что ты думаешь, – с трудом хриплю я. – А ты силь… сильней сжимай. И уда… рить ещё можешь, чтобы у меня был… были доказательства.
– Какие ещё на хрен доказательства? – непонимающе хмурит морщинистое лицо, заметно уставшее от пагубного образа жизни.
– Засажу тебя, скотина! – шиплю я и хватаюсь за его руку, из последних сил стараясь не потерять сознание от нехватки кислорода. – Не за кражу… так за нападение…
Его ладонь мгновенно расслабляется, но уж лучше бы он задушил меня, чем произнёс следующие слова:
– Дорогая моя доченька, у меня и в мыслях не было нападать на тебя. Зачем мне вредить «золотой жилке», что приносит доход в этот дом? – Он освобождает мою шею, спуская руку ниже.
Из-за отсутствия воздуха и дурмана сдерживаемой злости до меня не сразу доходит смысл его слов, но когда чувствую потную ладонь под своей толстовкой, грубо сжимающую обнажённую грудь, моё тело мгновенно каменеет, обрастает невидимой коркой льда, словно самостоятельно пытается защититься и приглушить отвращение от липких касаний к моей коже.
– Ого! Ничего себе, какие формы! Знал бы – давно испробовал, – шепчет он возле уха, слегка проводя колючей щетиной по моей щеке.
От мощного выброса адреналина звенит в ушах и перехватывает горло, так что не сразу удаётся закричать. Жалобно скулю и брыкаюсь, отрывая от себя руки Филиппа, но по его потемневшим зрачкам понимаю, что все мои попытки освободиться только сильнее его возбуждают.
– Отвали от меня, сволочь!!! Не трогай! Не смей! – наконец голос прорывается, и я истошно кричу, объятая паникой и его цепкой хваткой.
– Тише, деточка, тише, успокойся.
– Отпусти меня! Отпусти!!! – дико ору, нещадно пинаясь ногами.
– Да заткнись ты! – рявкает Филипп, схватывая меня за ворот толстовки и небрежно отшвыривает к противоположной стене. Я сильно ударяюсь затылком, но кроме головокружения ничего не испытываю. Никакой боли. Только леденящий страх подстёгивает реакцию – бороться и бежать!
Пытаюсь вынестись из комнаты, но Филипп резко тянет меня за волосы и опрокидывает на диван.
