Все дома его изящно выстроены и выкрашены нежными цветами, которые прекрасно сочетаются с вечно чистой лазурью неба; архитектурой своею они напоминают дворцы. Невозможно смотреть на этот город, не любуясь им, жить в нем, не любя его, уезжать из него и не желать вернуться, чтобы кончить в нем свои дни…
В этот день был бал у губернатора; оркестр музыкантов сипаев играл на веранде, устроенной в виде аллеи из пальм, лимонных и апельсиновых деревьев и лиан, вьющихся вокруг колонн, а в бальной зале царило необыкновенное оживление. Де Марси, справляющий должность губернатора, встречал всех посетителей необыкновенно любезно; каждый из них, представившись ему, присоединялся по своему желанию к группам танцующих, играющих в карты или разговаривающих между собою.
Несмотря на любезность, с какою де Марси исполнял обязанности хозяина, брови его хмурились, губы судорожно подергивались, что ясно указывало на то, как ему хотелось скорее отделаться от пытки, налагаемой этикетом. Только когда последние из приглашенных откланялись ему, он мог воспользоваться той же свободой, какую предоставлял всем посетителям своих салонов, — то есть мог делать, что ему было угодно.
Он привык окружать себя двумя-тремя близкими друзьями, с которыми беседовал о местных делах, о слухах, циркулирующих в городе, о новостях Европы; в эти часы они видели перед собою блестящего собеседника и безупречно светского человека, всегда умевшего поддержать разговор… В этот вечер, однако, несмотря на все усилия побороть себя, он рассеянно слушал своих собеседников и отвечал односложными словами, часто сказанными некстати. Прокурор судебной палаты и военный комиссар скоро поняли, что он озабочен какими-то крайне важными делами, а потому решили не тревожить его дум и ограничиться только своим присутствием у него.
Часы дворца пробили, наконец, одиннадцать; Де Марси встал с видимой поспешностью и, простившись со своими друзьями, направился прямо к офицеру в мундире полковника, который находился на веранде его собственных апартаментов, неосвещенной и потому пустынной.
— Ну-с, мой милый де Лотрек, — сказал сановник, беря под руку офицера,
— С нетерпением, господин губернатор, должен признаться, — отвечал тот.
Полковник де Лотрек, близкий друг семьи де Монморен, был человек лет тридцати пяти, среднего роста, стройный в своем мундире, который как нельзя лучше шел к его фигуре. Он был олицетворением человека военного и светского, часто встречающийся тип в французской армии.
