Вальс до востребования трансформирует пространство и время в чудесный сияющий звук, где эмоции переливаются как музыка. Материальный мир уступает место острому ощущению жизни – ясности мышления и взрывной мощи чувств.
– Да я скорей заражусь, таскаясь по этим лабораториям, – вяло возражала ей Марианна, заранее понимая всю бесполезность своих возражений.
– Прими меры безопасности, – наставляла мама, – маску не одноразовую, а серьезную надень, очки и перчатки.
– И противочумный костюм, – усмехнулась саркастически дочь.
– Не до шуток, Марианна, – призвала к серьезности Елена Александровна, – Новый год на носу, надо точно знать, что с тобой происходит. Не хватало еще, чтобы ты свалилась от какой-нибудь болезни. Ты вот что, пойдешь в лабораторию – сдай общий анализ крови и анализы на основные показатели: там, сахар, на сердечные ритмы, на витамины-минералы.
– Ладно, – нехотя согласилась Марианна, лишь бы закончить этот разговор.
Но, раз уж пообещала, записалась-таки на определенное время в частную лабораторию и потащилась сдавать анализы на все, что возможно, для маминого, да и собственного, спокойствия.
Результаты анализов сильно озадачили и не сказать, что понравились Марианне.
Так, ладно, собралась и взяла себя в руки.
Для начала надо все перепроверить.
Перепроверила и, что называется, зависла – а вот это полный абзац и попадалово! Полный и глубокий попадос!
– Ну от так от, хоть как-то, а то ить совсем, – озвучила свое отношение к происходящему Марианна, рассматривая положительный тест на беременность, который держала в руках.
Таким вот высказыванием дворник ее хореографического училища сопровождал практически любое происшествие, что случалось на подведомственной ему территории.
Был такой дивный дядька, живший в небольшой каморке при училище и совмещавший сразу несколько должностей: дворника, второго сторожа и иногда охранника. Все звали его исключительно по отчеству – Макарыч.
Персонаж был колоритный, яркий. Совершенно неопределенного возраста, по чуть сутуловатой, кряжистой фигуре и сморщенному лицу, испещренному глубокими, как шрамы, морщинами можно было дать ему лет за пятьдесят, а когда пребывал с перепоя, то и все семьдесят.
"Любил он это дело – принять на грудь, но не на ходу и тишком-тайком, а с толком-расстановкой, с долгими беседами с друзьями-собутыльниками, и что характерно – регулярно. Начальство, начиная с директора училища и далее вниз по карьерному ранжиру, вплоть до уборщицы Марии Яковлевны, понятное дело, ругали его нещадно за запои, но терпели за природную тягу к идеальному порядку, поразительное трудолюбие и четкое соблюдение правил безопасности в любом состоянии.
