В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
* * *У нас в цеху имелось великое благо — душ. С осклизлыми цементными стенами, холодным полом (от дырки слива посредине кабинки всегда тянуло запахом канализации) и чуть тёплой водой из проржавевшей лейки. Душ избавлял от необходимости отстаивать длинные очереди в баню или мыть голову дома над раковиной, одной рукой поливая на волосы из чайника.
Я повернула кран, и душ выплюнул на меня слабую струю воды. Скоро напор увеличится, но примерно через десять минут вода станет ледяной, поэтому надо спешить намылить мочалку.
Я выключила душ и накинула на спину полотенце.
Дневная смена закончилась полчаса назад, и до моего слуха сквозь стену просачивались стук шагов, отдалённый гул токарных станков и визг колёс тележек со снарядами.
— Никита, Гусев, постой! У меня к тебе важный разговор, — врезался в общий шум высокий женский голос.
Фронтовика Никиту Гусева мы избрали комсоргом. Он совсем недавно пришёл с фронта, и я ещё не разобралась в его человеческих качествах, зато успела отметить весёлый взгляд чуть раскосых глаз и быстрый говорок с лёгким московским аканьем.
— Давай говори скорее, Липкина, я спешу.
— Я к тебе насчёт Евграфовой.
Евграфовой? Меня, что ли? Я насторожилась.
— Это ты про Ульяну? — удивился Гусев.
"— Ну это как сказать… — многозначительно протянул вязкий голос Липкиной. — Норму она выполняет, но вот насчёт моральной устойчивости надо бы разобраться. И крепко разобраться, по-комсомольски!
Голая, в одном наброшенном полотенце, я оперлась спиной о стену, успев подумать, что стук моего сердца наверняка слышен из душевой по всему цеху.
Но Липкина с Гусевым ничего не заметили.
