В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
— Выражайся яснее, терпеть не могу намёки, — подтолкнул Липкину Гусев, — предупредил же, что я спешу.
— Евграфова социально чуждый элемент. Она ходит в церковь, — сообщила Липкина. — Я в Гончарах живу, через дорогу с церковью. И несколько раз видела, как Ульяна богомольничает. — Я не могла видеть сквозь стену, но по интонации поняла, что Липкина ухмыльнулась: — Комсомолка, называется! Вот так враг пробирается в наши ряды. Недаром товарищ Сталин призывает к бдительности. Я когда Евграфову в первый раз у церкви увидела, думала, случайность.
— Хорошо, Липкина, я тебя понял, — сказал Гусев после короткой заминки. — Будем разбираться, а ты до поры до времени придержи информацию при себе.
Голоса смолкли. Я постояла, переваривая услышанное, которое тюкнуло меня как будто топором по шее, и снова включила душ. Хотелось дочиста отмыться от этого разговора, чтобы забыть его от первого до последнего слова.
* * *Почему так? По-че-му? За что? Чем я опасна для Родины, для комсомола и для самой Липкиной, в конце концов? Уж от кого-кого, но от неё я никак не ожидала подножки, тем более что мы с ней работали в разные смены и почти не пересекались.
Я металась по дому из угла в угол и продолжала в уме вести бесконечный диалог с несуществующим собеседником. Стараясь перебить злые мысли, я схватила книгу, но едва прочитала несколько строчек, как поставила её обратно на полку. Начала подшивать юбку — игла проткнула палец чуть не насквозь. Я сунула палец в рот, чувствуя на губах солоноватый привкус крови. На фронте никто не спрашивал, веришь ты в Бога или нет. А сколько крестиков мы находили в карманах гимнастёрок! Мы с девушками складывали крестики в жестяную коробку из-под патронов, понимая, что каждый означал одну потерянную жизнь: с крестиками расставались лишь в случае смерти.
Вопросы стучали мне в виски, будоража мысли и чувства.
