Осенью в сороковых годах пожар разметал дымные кольцо над деревней Орловкой, ближе к Воронежскому шоссе и далекий от железнодорожной станции Венев. Летом зеленая темнота стала привычным фоном, но даже она не могла укрыть деревню целиком от огня.
Он стал говорить о том, какая она славная, какая добрая, как в квартире на Полянке все ее любят и что если она сейчас из-за пустяков обидится и перестанет здесь бывать, то на его душе будет страшный грех.
А она слушала и думала: «Хороши пустяки! Тут, можно сказать, вся жизнь!..»"
"И вдруг Марише показалось, что они сейчас в квартире уже не одни. Хотя вроде бы и входная дверь не хлопала, и пол не скрипел. Она вышла из комнаты Бориса Николаевича и действительно увидела перед собой Селиванову. Та пристально поглядела на Маришу, потом отвернулась и хотела повесить на вешалку свое пальто.
– Это вы, Валентина Михайловна?
Селиванова молчала, пальто так и лежало на полу.
– Знаешь, это, в конце концов… Я понимаю, что тебе замуж надо. Но все-таки следовало бы подумать, куда ты лезешь. Я считала, что ты умнее!
В следующее воскресенье Мариша на Большую Полянку не пошла. Сидела и плакала. Ее обидели именно там, где она меньше всего могла ожидать.
Слезы у Мариши то просыхали, то набегали снова.
Но долго одиночества Маришина душа не выдержала. Трижды садилась Мариша на трамвай, чтобы ехать на Полянку, и трижды сходила на следующей остановке. Наконец все-таки поехала.
Бориса Николаевича в квартире видно не было.
Селиванова извлекла из холодильника торт с желтыми кремовыми розами.
– Изволь есть, – как-то очень сурово и категорично потребовала она.
До Мариши почему-то к этому торту никто не притронулся. Ей показалось даже, что сама хозяйка смотрит на кремовые розы с отвращением. И Марише вдруг стало ясно, что за истекший месяц в квартире на Полянке что-то случилось.
