– Разве ж, господине, нельзя на поганую Орду по зиме ударить?
– Хлопотно по зиме, неспешно, по реке-то и нам и хлыновцам куда как сподручнее будет, – Егор наставительно поднял вверх указательный палец. – Да и лодьи нам за зиму построить надо, и немало – не тащить же из Новгорода? Серебришко, слава Господу, есть – выстроим. Пусть и задержка, да без лодей-то как?
Юноша задумчиво покивал:
– Ага, ага, понимаю. Значит, наши-то ватажники у нижегородских князей зимовать будут?
– У них. Только ты хлыновским атаманам покуда про то не говори – рано.
– А коли спросят?
– А коли спросят, скажи, мол, к весне ближе решит князь, где ватагам встретиться. Главное сейчас – согласием их заручиться. Про долю их я в письме отписал, а ты в том не уполномочен.
– Что, княже?
– Слова своего не имеешь."
"Отдав последние наставления Федору, Вожников хотел было спуститься вниз, во двор, да, проверив хозяйским глазом недавно выстроенную угловую башню, нанести визит в гостевые хоромы, предоставленные нынче царевичу Яндызу со свитою. Князь уже накинул на плечи теплый, подбитый волчьим мехом, плащ – на улице-то за последнюю неделю похолодало изрядно, как и должно быть в декабре – однако спуститься с крыльца не успел, нагнала черноглазая хохотушка Палашка – сенная девка Еленки. Нагнав, поклонилась в пояс:
– Дозволь, князюшко, слово молвить.
Егор пожал плечами:
– Ну, молви.
– Княгинюшка к себе кличет, видеть хочет.
– Встала, значит?
Молодой человек улыбнулся – утром поднялся осторожно, беременную супругу будить не стал, вот и проспала голубушка аж до обеда почти.
Отпустив Палашку, Егор бросил на лавку плащ и быстро прошел в опочивальню. К его удивлению, Елена уже была одета – синее длинное платье тонкого шерстяного сукна, поверх накинут легкий распашной кафтан ордынского кроя, с разрезными, завязанными сзади, рукавами – летник, желтый, с красной опушкою и маленькими золотыми пуговицами. Платье очень Еленке шло, особенно – к васильковым глазам, ну а летник – тот к волосам золотистым, коих юная княгинюшка вовсе не стеснялась и вопреки всем традициям под убрус не прятала, разве что стягивала узким серебряным обручем. Знала – мужу волосы ее очень даже по душе… и не только мужу. А раз есть такая красота, так чего ж ее прятать-то? Местные священники да монахи, может, то и осуждали, да помалкивали – попробовали бы вякнуть, крутой нрав княгини все хорошо знали, да за глаза говаривали – внешность, мол, ангельская, а внутри-то – бес! Вот и опасались связываться.
На столе, в серебряном поставце, ярко горела свечка – если б Егор не знал свою супругу так хорошо, так подумал бы – забыла. Ан нет, не так! Ничего не забывала Еленка и ничего зря не делала.
– Поднялась уже, милая?
Подойдя, князь поцеловал супругу в уста, обнял.