Сборник рассказов о судьбах сибиряков в годы Гражданской войны. В центре повествования — партизан Степан Зыков, боровшийся против колчаковцев, но расстрелянный красноармейцами. История трагической ошибки революции и драмы простых людей, caught между враждующими силами.
И только засыпать начала, Бородулин так же твердо, как по сердцу молотом:
— Он давно дома у себя…
Анна поднялась — темно. Кто загасил? Где солнце? Где Андреюшкино солнце?
— Иван Степаныч! Даша! — кричит Анна.
Никто не отозвался. Только в углу, где рукомойник, капелька по капельке булькала в лохань вода.
— Иван Степаныч, Иван Степаныч!.. — идет босиком, простоволосая, половицы поскрипывают, двери сами собой отворяются.
Надо бегом, радостно стало, надо по задворкам, как тогда, как раньше…
— Ну, куда ж ты, стой! — Даша схватила ее сзади.
— К нему… к Андрею.
— Да ты что? Очухайся…
— Иван Степаныч сказал…
— Пойдем, пойдем… Когда это? Он вечор еще уплыл. Чего ты мелешь. Да и-и-ди-ка, телка!
Полная луна стояла в небе. Анна поглядела на луну, на голубую церковь, на Дашины черные глаза.
Стало быть, сон…
— А Анна-то тово… — сказала поутру Даша и постукала пальцем по лбу.
Старухи приплелись, застрекотали. То с уголька советуют спрыснуть — может, отведет, то в подворотню пролезть голой да на месяц по-собачьи взлаять. Хорошо бы за упокой подать, батюшка добрый, ему только бутылку посули, отслужит панихиду, это помогает: душа у Андрея скучать начнет, ангел божий на дорогу выведет — иди.
Анна старух разглядывает, виски сжала ладонями, голова болит. А старухи пуще; голоса крикливые, друг с дружкой сцепились, орут, слюнями брызжутся.
— Колдовка! — кричит горбатая. — Твое дело по ночам коровам вымя выгрызать…
— От колдовки слышу! Тьфу! — вскочила хромая, топнула кривой ногой и вся в дугу изогнулась. — Ты вот свиньищей оборачиваешься, оборотка чертова…
— Ну, ты… потрясучая!..
Анна стонет, голова гудит. Хоть бы Иван Степаныч пришел да выгнал. А старухи пуще.
Анна тихонько ноги спустила да рукой к ружью, — и страшным голосом на старух:
— Уходите…
Старухи, как овцы, стадом в дверь.
А по селу прокатилось: кедровская девка спятила.
Приехал из волости урядник, собрал сход.
— Искали, ребята?
— То-ись, скажи на милость, всю тайгу выползали.
— А покличьте-ка ее, эту фефелу-то вашу… как ее?..
Стали Анну звать — не идет, староста пришел — не идет, приказано силой взять.
— Ну, иди… Чего ты, право?
— Пошто я ему? Изгаляться, что ли? — сверкнула она взглядом, однако пошла.
Урядник на завалинке сидит: ногу отставил, руку в карман, глаза навыкате, усы строгие, сам «с мухой».
— Ого, кобылица какая… Ядре-е-ная… — облизнулся он на Анну.
