Автор
Вдова его величества затачивается вокруг тайны правления, которое ушло в прошлое. Здесь свободы нет, и каждый шаг подчинен жесткому этике монаршего трона. Катарина остро чувствует приближение опасности на фоне затихающих солнечных дней, когда светлый цвет застимает черными тучами....
Но после вновь вернули. Пудры потребуется много, ведь кожа успела потемнеть, а в моде нынче изысканная бледность. Впрочем, женщины знали свое дело.
Пудра. Тени. И румяна. Липкая помада, которая будто склеивает губы. Платье из тяжелого темно-зеленого бархата завершило образ.
Что ж, теперь Катарина похожа на себя саму, прежнюю. И в глазах Джона она прочитала одобрение. Правда, самой Катарине до боли хотелось вцепиться в эти глаза. Но она сдержалась. И ответила улыбкой на улыбку. И поклон приняла как должное.
– Ваше величество… позвольте выразить свой восторг. Вы, как всегда, великолепны, – Джон коснулся губами кончиков ее пальцев.
– Как и вы, ваше величество.
А ведь одно время эти поцелуи, вполне себе укладывавшиеся в рамки этикета, заставляли сердце Катарины сжиматься. И пудра хорошо скрывала не только веснушки, но и предательский румянец.
– Видите, как много у нас общего, – Джон так и не выпустил ее руку. – Мне сказали, что вам пришлось путешествовать не в самых приятных условиях.
– Невзгоды закаляют.
Он все еще красив. Пожалуй, слишком красив для человека. Быть может, мать его, ставшая причиной гибели второй королевы, в чем многие усмотрели высшую справедливость, и вправду была не совсем человеком.
– Что ж, рад вам сообщить, что время их минуло.
Он подвел Катарину к столу.
Личные покои. Небольшая комната в темных тонах. За витражным стеклом – рыцарь, повергающий дракона, – отгорает закат. И драконья кровь выглядит слишком уж яркой, почти настоящей.
Катарина закрыла глаза. Она не погибла.
Она… ведь чудо не может погибнуть. И Катарина сделала флейту, заплатив за нее ту цену, которую мир назвал. А раз мир уцелел, то и Джио… вряд ли это настоящее ее имя. Но какая разница.
Катарина опустилась на стул.
Есть хотелось. Тело слабо, а запахи дразнили. Генрих тоже любил поесть. И здесь с ним у Джона много общего.
Она бросила на колени белоснежную салфетку. Налила рыбного бульона, в котором плавали полупрозрачные нити мяса.
А вот Джон почти не притронулся к еде.
Сидел. Смотрел. Рассматривал. Пил вот еще… пьяный Генрих делался просто невыносим. Он то требовал признаний в любви, то упрекал, то принимался говорить, насколько повезло Катарине. А Джон? Прежде он говорил, что вино не добавляет мужчине мужества. Выходит, тоже лгал?
Катарина отломила кусочек сухой лепешки, который обмакнула в густое рагу.
