Я была семнадцати лет и сказала: "Я хочу увидеть море." Зимой 1946 года, когда январский солнечный свет проникает сквозь ледяные бровки гор, я провела последние дни своей жизни в надежде устроить свой морской побег. Пляж был вымокнутый и запыленный галькой, но за ним кипел сияющий океан - то ли память прошлого, то ли предвестник новых возможностей....
Похоже, «Вдова на выданье» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Я, сцапав саквояж, поскакала к окну — есть от чужого пристрастия к украшательству польза — и скрылась за занавеской, стараясь вообще не дышать.
Обрыдлов что-то говорил то ли Силе, то ли Харитону, бубнила Агафья, у меня от нехватки воздуха нарастал звон в ушах, а вдохнуть лишний раз я боялась. Наконец Сила — или Харитон — ушел, дверь в кабинет закрылась, и я отдернула портьеру и продышалась. Пыль забилась в нос, и я еще и прочихалась, уповая, что никто не обратит на это внимания. Время шло, из-за закрытой двери доносилось невнятное бормотание, и любопытство понемногу выбивало мне клапана.
Ну узнает Агафья, кто я. Зато Обрыдлов решит, что мной двигало естественное желание услышать что-нибудь обо себе как о потенциальной невестке старухи. Минус на минус должен дать плюс, а риск — благородное дело. Хотя и глупое зачастую совершенно.
Слышно было паршиво, но сложить картину даже из отдельных понятых слов оказалось возможно. Агафья просила в долг, Обрыдлов отказывал, невзирая на то, что за своей просительницей былые заслуги признавал.
"На лестнице послышались шаги, и я ретировалась в приемную за занавеску. Открылась дверь кабинета, выскочила старуха, костеря Обрыдлова и пророча ему немыслимые кары.
— Смотри, Пахом, пожалеешь, да поздно будет! — выкрикнула Агафья, и я так и представила, как она потрясает кулаком.
Глава шестнадцатая
— Образумься сперва, дура старая! — не остался в долгу Обрыдлов, и старуха зашипела, как оплеванный утюг. Я надеялась услышать что-то для себя важное, но меня постигло разочарование. Агафья, продолжая шипеть, унеслась с прытью, для ее возраста удивительной, а Обрыдлов принялся орать на Силу — все-таки на Силу — из-за какого-то амбара.
Я прижала к себе саквояжик и решительно выбралась из-за занавески.
— День добрый, батюшка Пахом Прович! — учтиво проговорила я, и Обрыдлов прервался на полуслове и воззрился на меня с видом человека, к которому зачастили милостыню просить.
Осторожнее надо быть с такими сенсациями, этак к Пахому Провичу небезызвестный Кондратий наведается. Но я уже потеряла берега:
— Я узнала, куда Матвей клад запрятал.
Сила навострил уши, Обрыдлов очнулся и велел ему проваливать, а мне — зайти в кабинет.
