Я была семнадцати лет и сказала: "Я хочу увидеть море." Зимой 1946 года, когда январский солнечный свет проникает сквозь ледяные бровки гор, я провела последние дни своей жизни в надежде устроить свой морской побег. Пляж был вымокнутый и запыленный галькой, но за ним кипел сияющий океан - то ли память прошлого, то ли предвестник новых возможностей....
Похоже, «Вдова на выданье» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
— Хлебный цвет ее извел, — проговорил Евграф так тихо, что мне пришлось до боли напрячь слух. — Только, барыня, пошто она корень тот пила, когда брюхатой-то не была, доктор не знает.
Они издеваются оба, и доктор, и Евграф? Или тут свои тайны следствия?
— То есть как это он не знает? — рявкнула я, не сдержавшись, и Евграф ответил мне совсем уже шепотом. — Громче, что ты там мямлишь?
— Я, барыня, говорю, что так и не знает. Не то что брюхатая Зинаида не была, а и никого не познала, — уставившись в пол и приобретая цвет ядреной вишни, выпалил Евграф, но мне было не до того, чтобы задаваться вопросом, что за отношения у него были с покойной.
Лариса вопила, что Зинаида гулящая, и вдруг выясняется, что она в свои годы девственница. Мне изумиться или подумать, что со всем этим вообще не так?
— У нее были новые чулки, — просипела я, будто спросонья или с мороза. Давай, брат, выкладывай все, что знаешь, но не выдумывай, чего нет, никаких богатых кавалеров, которым ничего, кроме ласкового взгляда, от бедной прислуги не надо, никаких одержимых женской красотой князей.
"Евграф продолжал переминаться с ноги на ногу, вымученно смотрел то на мебель, то на меня, и я — куда деваться! — махнула ему рукой, мол, продолжай. Евграф понял мой жест по-своему и вернулся к сборке кроваток, но я никуда не ушла, стояла у него над душой, и это его здорово выводило из себя. Но он молчал.
— Откуда у нее новые чулки, Евграф?
Мне померещилось, что мысленно он меня обматерил.
— А Лариса Сергеевна полагает, что Зинаида была гулящей девицей… — сказала я и встала возле самых кроваток. Под мою ногу попал какой-то винтик, Евграф смотрел на мой ботинок, жевал губами, но упрямо не открывал рот. Я пошла на явную провокацию. — Но я-то знаю, что не была. А хлебный цвет выпила. Зачем?
Евграф, который уже протянул к моему ботинку руку, тяжело выдохнул и выпрямился.
— Надобно, барыня, барчаток привезти, — напомнил Евграф, вместо того чтобы хоть немного прояснить мне чертовы информационные потемки, в которых я блуждала без надежды увидеть свет. — Негоже им в доме том без вашего догляду быть.
