Автор
В густых зарослях леса тревожно скрипели ветки — приближалась ночь, обволакиваясь мраком и шепотом. Роге примчали верховые с багряными кафтанами, отвешивая землю грязью. Старший, в шапке с волчьим хвостом, крикнул старосту, который уже скакал от дома, удаляясь из пыльных жилых помещений. В тишине деревни лишь тревожно бились ветки и сомневающиеся огоньки....
Умоюсь с дороги, переоденусь в уместное…
Выгодцев пошел распорядиться, а Настасья, не теряя времени, освежила лицо колодезной водой, тело растерла полотенцем, чтобы застоявшаяся кровь побежала быстрей.
Постучал приказчик – велела ему войти, повернуться к стене, а сама пока одевалась – служанки уже вынули из сундуков платье.
– Что мне надобно знать перед беседой с Иваном? – спросила она в продолжение разговора. – Ты Москву изнутри понимаешь. Расскажи.
Покряхтев, почесав седой затылок, Олферий ответил так:
– Новгородские Москву боятся, говорят про нее одно плохое.
– Ты говори попросту, без парусов, – велела Настасья.
– А попросту так. Московские правила нетрудные. Власти не перечь, кланяйся ей чем ниже, тем лучше. Про законы ведай, что они для дураков писаны, и блюди один-единственный: понимай, чего хочет власть – не на словах говорит, а на самом деле хочет, и никогда тому не препонствуй. На Москве дела делать выгодно. Умный человек в сто разных рук копейку совать не будет, а даст гривенку в одну руку, самонужную – и после получит прибытка вдесятеро.
Григориева выслушала совет внимательно. Согласилась:
– Да, так жить просто. Если у тебя хребет гибкий. Если ты не ногами по земле ходишь, а на брюхе извиваешься.
– Это да. У кого хребет не гнется – здесь сломают.
Смотря на приказчика, Настасья удовлетворенно думала: коли ты так мыслишь, можно от тебя не таиться.
– Снурки сама завяжу, – сказала она служанкам.
Остались вдвоем."
"– Повернись, Олферий, теперь можно. Отчего не спрашиваешь, для какой надобы я буду встречаться с Иваном?
– Захочешь – скажешь, – кротко молвил Выгодцев. – А не захочешь – мне и знать незачем.
Но глазами помаргивал. Понимал, что и его судьба решается.
– Как это незачем? Ты теперь будешь моя правая рука, считай – мой посол на Москве.
