Тимур ласково провожает меня домой после дружеской ночевки за шампанским. Воздух неприкаянный и веселый — как будто весь город переливается на солнце. Под окнами еще трещат фонари, а я чувствую себя как в легендарной истории Атмикане: не могу ни дышать, ни соснуть, голова кружится от алкоголя, и только сильная дрожь помогает удержаться на ногах....
Но мою злость погасить не так просто. Я держусь лишь из-за сына. Не хочу его напугать. Нам и без того на сегодня достаточно драмы."
"— Извини, — шепчет Олеся, так на меня и не посмотрев. А я бы, конечно, сказал, куда она может сунуть свои извинения, но ведь не при сыне! Поэтому, вложив в свой голос все презрение и всю ненависть, что к ней испытываю, я бросаю лишь короткое:
— Переодень его, — и выхожу из ванной.
На террасе довольно свежо. И это то, что мне сейчас нужно, чтобы остудить гудящую голову.
Встряхиваю головой. Скрещиваю на голой груди руки и, спрятав ладони в подмышки, стою так до тех пор, пока от холода не начинают стучать зубы.
— Тимур…
Оборачиваюсь в полупрофиль.
— Что?
— Дамир проголодался. Ты не мог бы заказать завтрак или… я не знаю.
Мои плечи каменеют, в груди сжимается.
— Я не знаю, что он любит… Позвони на ресепшен и выбери из меню все, что захотите.
— Молочная рисовая каша. Или панкейки с бананом и Нутеллой.
— Что?
— На завтрак он всегда выбирает молочную рисовую кашу. Или панкейки… Ну, знаешь, такие, то ли блины… то ли оладьи…
— Я знаю, что такое панкейки, — вытаскиваю ладони из подмышек и со всей силы вцепляюсь в перила, ограждающие террасу.
— Тимур…
— Ну, что еще? — рявкаю.
— Здесь очень холодно, а ты не одет…
— Иди в дом, Олеся.
За спиной шуршит тюль, поскрипывают половицы, а потом становится тихо-тихо. Я выдыхаю. Тру ладонями лицо, понимая, что пора заканчивать рефлексировать и брать себя в руки, но… Черт! Как же это тяжело. Не думаю, что хоть когда-нибудь смогу простить Олесю за то, что она сделала.
