Неужто жизнь моя напрасна?
Ничего не оставалось, как ждать, и, как ни трудно поверить, прождала я целых шесть лет. Шесть лет! И теперь я не та юная новобрачная, а зрелая женщина двадцати трех лет. Мне хватило времени понять, что обида короля Генриха глубока и он скоро ее не забудет. Ни одной принцессе на свете не приходилось так долго ждать, ни с одной не обращались так сурово, ни одну не оставляли в таком отчаянии.
Меня мучило сознание неудачи и полного своего бессилия. Особенно перед лицом ненависти, которую испытывал ко мне король Генрих. Гарри взрослел. Я почти его не видела. Двор мною пренебрегал. Я все больше впадала в нищету, старела, не лицом, так годами. Все ждала и ждала. А что мне еще оставалось?
Я перелицовывала платья и продавала драгоценности. Даже золотую утварь, которую привезла с собой и которая могла бы пойти в уплату приданого. Тарелку за тарелкой, блюдо за блюдом. Я знала, что они не мои, а короля, что каждый раз, посылая за ювелиром, я отдаляю день своей свадьбы. Но нужно было что-то есть. Нужно было платить слугам. Не могла ж я отправить их просить милостыню!
Друзей у меня не было. Обнаружив, что донья Эльвира интригует против моего отца в пользу моей сестры Хуаны, я впала в такую ярость, что выгнала ее со службы и отослала домой, пренебрегая тем, что она может свидетельствовать против меня, назовет меня лгуньей. Поступив так, я даже не думала, какой опасности себя подвергаю: ведь с нее сталось бы объявить, что мы с Артуром были настоящими супругами. Она уехала к Филиппу и Хуане в Нидерланды, и больше я никогда о ней не слышала, о чем ничуть не жалею.
А вот об утрате посла, доктора де Пуэблы, на которого я нажаловалась отцу, что он работает на два лагеря и без должного почтения относится к моей особе, я пожалела. Потому что, когда его отозвали в Испанию, оказалось, что он знал больше, чем я полагала, и употреблял свою дружбу с королем мне на пользу, хорошо ориентируясь в различных веяниях при дворе. Оказалось, он был мне другом и союзником, а я, этого не понимая, потеряла его по неразумию и высокомерию, так что жизнь осложнилась еще больше. Взамен ему назначили того эмиссара, который приезжал, чтобы отвезти меня домой после смерти Артура, дона Гутиере Гомеса де Фуэнсалиду. Этот оказался напыщенным дураком, вел себя так, словно для англичан его присутствие в их стране — великая честь. Они же усмехались ему в лицо и смеялись за его спиной, а я в их глазах выглядела принцессой-оборванкой, страну которой представляет напыщенный чванливый дурак.
Утратила я и моего дорогого исповедника, назначенного матушкой направлять меня. Одна за другой покидали меня придворные дамы, уставшие от трудностей и нищеты, осталась лишь верная Мария де Салинас, которая служила не за деньги, а из любви.