Отец не молвил о том ни слова, не проронил ни слезы во вчерашнем разговоре, но хоромы в Сольвычегодске были погружены в скорбь: попрыгун Максимка, младший сын хозяина, упал с крыши. Что он там делал, озорник и затейник: то ли гнездо разорял, то ли возомнил себя птицей, то ли поспорил с кем-то из двоюродных братцев? Неведомо.
Упал он плашмя и не смог встать. С той поры прошло немало дней, и всякий из них отнимал надежду.
– Молись за братца, молись. И все твои пусть молятся, – попросила мачеха, словно признавая тем Аксинью, ее дочек и родственные связи мужниного вымеска с семейством Строгановых.
Марья Михайловна отвела его к больному братцу. Тот обнимал Степана слабыми руками, радовался привезенным из Москвы потешкам – зайцу да медведям, что плясали и размахивали лапами, улыбался сквозь боль и страх, рассказывал про жеребца, батюшкин подарок. Но, вернувшись на постоялый двор, Степан долго сидел, уставившись в стену. Он бы рад пролить слезы, да где ж их взять?
Степан уехал ранним утром, оставив отцу краткое послание: «Прощай, батюшка, сын твой скудоумный кланяется… Не поминай лихом. Хоромы оставлю, дела передам, а то, что скоплено мною, не трогай, Господом прошу».
Купив снедь и овса для лошадей у сонного лавочника, он оставил Сольвычегодск. С ним поехал верный Хмур, что не пожелал перейти на сытную службу к Максиму Яковлевичу, друг юности Михейка и еще шестеро казачков. Остальные усомнились в нем, туда им и дорога.
Голова легкая-легкая, точно одуванчик. Пальцы тонкие, прозрачные, пол плывет под ногами лодкой вертлявой по Усолке…
Аксинья разлепила глаза и усомнилась: жива ли. Но пред ней не было ангелов и райских кущ. О чем она? Ей после смерти в геенну огненну.
Но вокруг – та же сырая клетушка, вкопанная в землю. И на полу, кое-где укрытом волглыми стеблями овса, размотаны клубки, и колтуны шерстяные валяются в небрежении.
Она доползла до двери, увидела иссохший хлеб, воду, что-то бурое в миске. Отпила водицы, чуть погодя сгрызла хлеб и стала ждать.
Дурные мысли прогоняла, держала пред глазами лики святых и лица дочек своих. Молилась, просила о заступничестве и представляла Сусанну да Феодорушку здоровыми и веселыми.
Прошла ночь, день и еще одна ночь. За тонкими стенами люди хранили молчание – или куда-то исчезли. Знахарка пыталась понять, изыскать причину («Оставили скит? Померли?»), но голова звенела от голода.
Она толкнула дверь, та стукнула возмущенно и не поддалась.
