Я присела на лавку и задумалась, схлынул первый страх, на смену ему пришло хладнокровие.
Надо расспросить потихоньку Алёнку, как мы общались с Милавой, может, были между нами споры?
В последнее время стала подмечать, что появились во мне эмоции, раньше несвойственные. Хоть и любила я оружие, но сама воинственностью и жестокостью никогда не отличалась. Вспомнила осаду, как раздирала грудь, клокочущая внутри ярость, казалось, попадись навстречу враг и, не моргнув глазом, кинусь на него с одной лишь целью – убить. И допрос у Мокши не давал мне покоя: ведь я на самом деле хотела отправить его в лес и привязать к дереву, не пожалела бы о своём решении. Помню холодную злость, что ледяной рукой сковала моё сердце и разум. Дар ли это богов или проклятие? Словно и не я, а кто-то сильный, категоричный и могущественный принимал жёсткие решения, а порой даже жестокие.
Подняв глаза к потолку, мысленно вопросила: что угодно вам, неведомые боги? Для какой судьбы перенесли вы меня в этот мир или миссия выполнена, и дни мои сочтены?
Глава 23
Я так и не вернулась в свою светлицу. Алёнка принесла мне поесть и осталась, отказавшись возвращаться в палаты. Её помощь пришлась кстати - бойкая девчонка носила воду и отвары, чистую ткань для омовений.
Вызвала из Вежи знахарок, те осмотрели воина, покачали головами и посоветовали омывать тело целительскими настойками и отбыли восвояси.
А ближе к обеду Могута наконец-то открыл глаза:
- Настенька, - взор воеводы был ясным, лишь в груди раздавалось непонятное сипение, - вели принести мне кожи (прим. автора – особо выделанная телячья кожа для письма, аналог пергамента), напишу я пару весточек. - Голос его звучал сипло, видно, что каждое слово воину давалось с трудом. Лицо заливали крупные капли пота.
- Полежал бы ты, дядька, успеется.
- Нет, должен я оповестить Ярополка, что случилось в Веже. Ты грамоту Мокши отошли, моя следом пойдёт, пусть князь знает, кому можно верить."
"Отправив Алёнку за всем необходимым, принялась хлопотать над воеводой, попутно рассказывая, как окончился бой, что вернулась Милава, живы все дружинники, хотя есть и тяжело раненные.
Могута взял меня за руку:
- Настасьюшка, позови мне свою матушку. Не ранена она?
- Нет, всё хорошо.
- Зови её скорей, надо мне с ней перемолвиться.
За княгиней отправила Алёнку, что раздобыла уже всё нужное для письма. Вскоре раздались лёгкие шаги и в горницу вошла Милава:
- Ты звала меня, доченька? - она ласково обняла меня.
- Да, матушка, дядька хотел поговорить с тобой.
Милава перевела взгляд на Могуту, подошла к кровати, коснулась рукой его лба и нахмурилась:
- Друг мой, не желают затягиваться твои раны. Желя, сказали, мертва, а ведовством, кроме неё, более никто в округе не владеет. Только Дана осталась, сведущая в травничестве.