– Странные вещи, отец Тео?
– Да, мне прискорбно говорить об этом, но я сам видел разрытые могилы.
– Я имею в виду, что непрерывные лишения ослабили веру в нестойких душах. И боюсь, что дальше может быть только хуже.
– Что же, святой отец, я с удовольствием приму ваше предложение, но все же надеюсь, что надолго здесь не задержусь.
– Я тоже надеюсь, что католическому войску удастся сломить сопротивление схизматиков, прежде чем случится что-то совсем страшное, и Господь не позволит своим верным слугам пасть в пучину греха.
Проговорив это и не забыв осенить себя крестным знамением на католический манер, я машинально сунул руку в карман и, к своему удивлению, вдруг нащупал там изрядно засохшую краюху хлеба, очевидно оставшуюся от того, что дал мне накануне Минин. Озадаченно глядя на получившийся сухарь, я перевел глаза на отца Тео и невольно вздрогнул. Осунувшееся лицо священника выражало такую невыносимую муку и одновременно вожделение, что на него было больно смотреть. «Блин, да он же чертовски голоден! – подумал я. – А ведь несмотря на это, оказывал мне помощь, помогая раненым». С усилием разломив краюху, я спрятал половину назад, а оставшееся протянул ему.
– Возьмите, отец Тео, вам это нужнее.
Монах уже справился с минутной слабостью и попытался отказаться, но я, не слушая его возражений, вложил ему в руки сухарь.
Устроившись в келье отца Тео, я отправился на стены посмотреть на разворачивающееся сражение. Поднимавшиеся за Москвой-рекой клубы порохового дыма и отдаленные раскаты пушечных выстрелов показывали, что началась упорная битва между ополченцами и войсками Ходкевича. «Кой черт принес меня сюда», – подумалось мне. Струсь спрятал привезенные сухари и начнет их раздавать только в самом крайнем случае. Да еще, пожалуй, небольшими порциями, так что, скорее всего, быстро выяснит, что они отравлены. И до той поры мне надо исчезнуть, так сказать, во избежание. Дернул же черт проклятых жолнежей выносить мою тушку с поля боя. Вокруг меня толпилось немало поляков и литвин, так же напряженно всматривающихся в происходящее в Замоскворечье. Мое внимание привлек один из них – небольшого роста, с невзрачным безбородым лицом, шнырявший от одного шляхтича к другому и предлагавший купить пистолет. Привлекла меня эта картина прежде всего потому, что пистолет этот был моим. Поймав совершенно крысиный взгляд продававшего, я попытался улыбнуться ему самой открытой улыбкой, на какую только был способен. Очевидно, получилось плохо, ибо крысомордый, запнувшись на ходу, круто развернулся и направился к идущей вниз лестнице внутри башни. Я тоже потерял интерес к происходящему за стенами и немедленно двинулся за ним.