Хотелось бы мне править – так оставался бы у себя в Мекленбурге. Правь сколько влезет, реформируй государство, укрепляй финансы и армию. Сам ведь знаю, Тридцатилетняя война на носу, готовиться надо, а меня черти унесли подальше от всех этих проблем. И сейчас я ведь не столько хотел Ксении помочь ребенка найти и уж конечно не Аниките с татями справиться, когда в Устюжну подался. Мне хотелось подальше от бояр да князей быть. Чем с ними дружбу заводить да интриги плести, уж лучше шпагой махать да на врага скакать в яростной атаке. Эх, батюшка-батюшка, что же вы натворили, такого красивого меня да мордой в правду!
Наутро, злой и невыспавшийся, я спозаранку поднял отряд и, поспешая, повел его к Устюжне. Мои приближенные, очевидно, почуяли перемену в моем настроении и старались держаться на расстоянии. И только перед самым городом передо мной выскочил как черт из табакерки Казимир и коротко произнес с встревоженным лицом:
Я, ни слова не говоря в ответ, прибавил аллюр и вскоре увидел раскинувшийся передо мной городок, над которым беспокойно метался колокольный набат. В той его части, где мы стояли перед тем, как уйти на Вологду, густо валил дым.
– Аниктита! Обойди Устюжну со своими рейтарами и запри западные ворота. Никого не выпускай, покуда не разберемся, что к чему, а я с драбантами отсюда пойду. Сдается мне, мышеловка, которую мы на татей ставили, сработала, а кошки рядом не оказалось. Ну да это ненадолго. Вперед!
Я не ошибся: действительно дым шел из усадьбы, занятой нами в прошлый раз. Впрочем, пожар был невелик и уже почти потушен. Когда мы доскакали до нее, гулко стуча копытами коней, тати уже покинули двор, убедившись, что никаких богатств в амбарах нет, а местные жители сноровисто растаскивали бревна, из которых был сложен терем, не давая огню распространиться. Перед амбаром лежал окровавленный однорукий Лука, над которым рыдала его дочь. Впрочем, наш сторож, кажется, был еще жив. Как потом выяснилось, он вообще мог не пострадать, если бы по природной вредности характера не вздумал ругаться с татями. Получив удар ослопом по голове, упрямый старик замолк, слава богу, не навеки. Дочка его, впрочем, голосила от этого не менее отчаянно. Устав слушать бабские вопли, я спросил, подойдя к ним:
Женщина, как видно, не поняв, что ее спрашивают, продолжала рыдать, а вот лежавший трупом старик, к немалому моему удивлению, ответил:
– Чего орешь, дура? Тебя человек спрашивает, а ты голосишь, будто по мертвому.