– Зачем же вы так откровенно, мужчины этого не любят, – мягко сказала Элиза, пересев к Зое. – Жорж вам нравится?
– Мы созданы друг для друга, а он этого не понимает, – тихонько пожаловалась та. – В сущности, я должна была бы вас ненавидеть. Когда вы рядом, все мужчины поворачиваются к вам, как подсолнухи к солнцу. Вы думаете, я не вижу, что мой интерес ему неприятен, даже оскорбителен? Я, хоть и Дурова, но не дура.
– Зачем же вы вмешались?
– Он такой гордый, такой несчастный. В нем столько нерастраченной страсти! Я хорошо вижу такие вещи. Мне ведь немного нужно. Я не вы, я не избалована. – Зоя оскалила зубы в клоунской ухмылке. – О, мои жизненные запросы миниатюрны, а любовные даже микроскопичны. Под стать размеру. – Она, кривляясь, шлепнула себя по макушке. – Мне было бы довольно улыбки, доброго слова – хоть изредка. Я же не из тех, кого любят. Я из тех, кому в виде особой милости позволяют любить. И то не всегда.
Ее было ужасно жалко – некрасивую, щуплую, смешную даже в минуту искренности. Хотя (это в Элизе сказалась профессиональная память) ту же самую интонацию комикующего отчаяния Дурова, кажется, использовала в роли Гавроша. Актриса – всегда актриса.
Они понуро сидели рядом и молчали, каждая думала о своем.
А потом, после получасового отсутствия, наконец вернулся Ной Ноевич, и начались чудеса.
Давно уже Элиза не видела Штерна в таком приподнятом настроении. Последнее время он довольно искусно изображал энтузиастический подъем, но взгляд актрисы не обманешь: она отлично видела, что Ной Ноевич недоволен, что он терзается, сомневается в успехе новой постановки. И вдруг такое окрыление. С чего бы?
– Дамы и господа! Друзья мои! – воскликнул Штерн, обводя коллег сияющим взглядом. – Чудеса бывают не только на сцене. Сегодня, словно в воздаяние за нашу утрату, мы получили щедрый подарок судьбы. Посмотрите на этого человека. – Он широким жестом показал на своего спутника. – Кто это, по-вашему?
– Драмотборщик, – удивился кто-то. – Да мы его сегодня уже видели.
– Господин Фандорин, Эраст Петрович, – подсказал неизвестно когда успевший вернуться Ловчилин. Он всегда отличался превосходной памятью на имена.
– Нет, товарищи мои! Этот человек – наш спаситель! Он принес нам фантастически перспективную пьесу!
– К черту «Вишневый сад»! Под топор его, прав ваш Лопахин! Пьеса Эраста Петровича новая, никем кроме меня не читанная! Она во всех отношениях идеальна.
