Джузеппе Страдивари сказал ему не громко и не тихо, не сердито и не ласково, а так, мертвым каким-то голосом:
— Оставьте нас, почтенный Гварнери. Мне надо поговорить с вашим сыном.
Захлопнулась дверь, и монах все тем же безжизненным голосом спросил:
— Джузеппе Гварнери, ты можешь сделать скрипку лучше, чем делает мой отец — Антонио Страдивари?
Юноша устало опустился на лавку, с интересом глянул своими быстрыми черными глазами на монаха.
— Ваш отец — гений, монсиньор.
— Кто знает себя, монсиньор? — Гварнери улыбнулся. — Есть талант, или это только кажется? Ваш отец…
— Гордыня богопротивная обуяла моего отца и затмила разум его. А что ты думаешь о себе?
— Не знаю. Может быть, с годами я смогу построить скрипку, подобную инструментам вашего отца.
— Нищета. Я не могу даже купить потребных мне материалов.
— А если найдется человек, который даст тебе денег?
— Я всю жизнь молил бы за него бога и славил его доброту звуками своих скрипок.
— За твое усердие и за твои способности ручается купец и посредник Дювернуа.
— Что толку? — с досадой воскликнул Гварнери. — Он сам разорен и не может мне дать ни одного байокко.
— Его деньги и не нужны, — усмехнулся монах. — Нужно было только его мнение знатока.
— Разве кто-нибудь хочет одолжить мне денег? — с испугом и надеждой спросил Гварнери. — Разве есть такая добрая душа на свете?
— Есть. Но в суете мирской мы часто забываем о том, кто печется о нас денно и нощно и ведет нас за собой к свершению, — сказал тихо Джузеппе Страдивари. — Орден Иисуса именем божьим протягивает тебе руку помощи в минуту тягостных испытаний и сомнений.
Из бездонного кармана сутаны монах достал и бросил на стол туго набитый кожаный мешочек.
— Здесь тысяча пистолей. Ты сможешь открыть мастерскую и делать скрипки, которые восхвалят своим пением имя божье и добрые дела его верных слуг.
Гварнери пал на колени и стал исступленно целовать худую белую руку Джузеппе. Слова благодарности сбивались у него в горле, он хотел сказать, как счастлив, как высоко он ценит эту безмерную помощь, что он все, до последнего гроша вернет с низким поклоном любви и веры, но слова все забылись, перемешались, и только больно и сильно клокотали в узкой, впалой груди, и светлые слезы безостановочно катились из глаз.
Монах встал, сухо сказал:
— Не благодари меня. Я действую по воле всевышнего и от имени господа нашего Иисуса Христа. Да, хорошо, что я не забыл: тебе надо подписать бумагу.