Я долго стояла, глядя на пустое полотно, и представляла, что же Мартин будет на нём писать.
– Я бы написала рассвет, – зачем-то пробормотала я, бросив за окно взволнованный взгляд.
Но в какой-то момент показалось, что где-то рядом скрипнула дверь, и я позорно сбежала."
"За весь оставшийся день мы с Мартином не перебросились и парой десятков фраз, хотя вместе поужинали и снова до поздней ночи сидели у камина. Причиной такой неразговорчивости стала вовсе не неловкость, что непременно должна была накатить после недавних событий. Дело было в моей задумчивости. Я всё никак не могла уложить в голове мысли о пустующем холсте. «Зачем Мартин его поставил?» – задавалась я вопросом, бросая на мужчину редкие косые взгляды. А вот спросить отчего-то стеснялась. Нашла чего стесняться!
Из-за того, что в обед я проспала битых три часа, ночью сон не шёл вовсе. Я крутилась на диване, отсидела попу на подоконнике, даже исследовала спальню, но как магнитом тянуло на второй этаж. Не к Мартину – к пустому холсту. Хотелось проверить, появился ли набросок или полотно так и осталось девственно-чистым. Прокравшись на спорную территорию, я с ужасом осознала, что мольберт вернулся в мастерскую, куда мне хода нет. Наверно, именно так выглядит разочарование, потому я застыла посреди пустого холла, на том самом месте, где ещё сегодня днём обнаружила настоящее сокровище!
Было искреннее желание войти к Мартину в спальню и в срочном порядке выяснить, что всё это значит, но я спасовала, да и, собственно, не рассчитывала, что после вчерашнего вероломства дверь его комнаты останется по-прежнему открытой. Это всё равно, что приглашение выписать! Дойдя до лестницы – вернулась, но дверь всё же оказалась заперта, а стучаться я не рискнула. Всё это было как-то глупо!
Следующий день мог стать точной копией предыдущего, если бы не одно «но»: наблюдать за передвижениями холста оказалось удивительно занимательным действом. Под видом разных неотложных вопросов я несколько раз поднималась к Мартину. Мольберт с холстом вновь украшал холл, но был абсолютно не востребован. Это, надо признаться, задевало за живое. Я неизменно подходила, пялилась на него, но в каком-то необъяснимом испуге отступала, едва заслышав мнимое шевеление. И мои мысли были заняты этим вопросом настолько остро, что места для других беспокойств попросту не оставалось.
– Ты чего грустишь? – окликнул меня Мартин, когда я держала книгу на коленях, но при этом завороженно смотрела в окно.
Я даже не повернула головы, за что была тут же наказана щелчком по носу.