Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
Не дожидаясь, пока в Магистральный зал вплывет миссис Сибил и начнет долго и нудно вещать что-нибудь по поводу полезности общественной работы, не дожидаясь, когда Надин подберется к ней и начнет ехидничать, Джин сдвинулась с места и через весь зал пошла к Вацлаву. Каблуки черных лодочек звонко стучали по глянцевому мрамору, и ей казалось, что она идет не по полу, а по зеркальной глади какого-то причудливого узорного озера и вода ее держит. Джин специально сегодня распустила волосы блестящим темным водопадом и надела обтягивающее платье люминесцентно-красного цвета, такого яркого, что он казался мерцающим и сейчас намертво приковал внимание абсолютно всех присутствующих в Магистральном зале.
Если она и собралась кого-то публично поцеловать, пусть даже и на спор, пусть это видят все, пусть это потом горячо обсуждают в коридорах и аудиториях, и пусть счастливчику люто завидует вся мужская часть академии!
Вацлав, как и остальные, не мог отвести от нее восхищенного взгляда, но, кажется, даже предположить не мог, что она подойдет именно к нему и, притянув его за подбородок, прильнет алыми губами к его пересохшим губам так крепко, будто желая вытянуть из него душу.
Джин закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что на месте нелепого Вацлава Кнедла совершенно другой мужчина — уверенный в себе, сексуальный, желанный. Самовнушение помогло — у этого неведомого мужчины, призрака без лица, были чувственные твердые губы, которые она уверенно раздвинула кончиком языка и, нежно и глубоко войдя в его рот, сплела с его языком, суля бесстыдные и нескромные ласки, о которых не смел бы мечтать даже самый грязный и испорченный развратник… Или девственник…
«У него еще не было женщины, святые из трущоб! Даже не целовался, наверное, ни разу…» — с каким-то отторжением поняла вдруг она.
Он девственник и он мечтал…
Вацлав ответил Джин неумело и жадно, так крепко прижав ее к себе, будто хотел вплавить в свою грудную клетку, втиснуть в самое сердце и навсегда оставить там.
И его дрожь передалась ей — трепетная, нервическая, сладострастная. Притиснутая к груди Вацлава Кнедла, Джин почувствовала под его уродливой рубашкой неровное, спотыкающееся биение сердца, которое перешло в бешеный галоп, и отстранилась.
