Его взгляд из-под низко надвинутого капюшона толстовки. Окровавленные пальцы, намертво вросшие в косяк.
Твердо сжатые, разбитые губы.
Я тихо вскрикнула , шагнула к нему.
Но Розгин , как всегда, предупредил мой порыв.
И подхватил. И вжался, вцепился, всем телом, всем своим существом, зарылся в мои волосы носом, вдыхая шумно и глубоко.
- Макс, Макс… Боже мой…
Я шептала, глупо и бессвязно, наверно, даже что-то очень личное, что-то очень интимное… Что? Не знаю. Никогда не решусь повторить. Но он от моих слов вздохнул сильнее, поднял меня над полом и понес.
Я не думала, куда. Одеяло давно упало, я осталась только в халатике, найденном в запасах Варвары Петровны, а Розгин, в незнакомой темной толстовке, надетой прямо на голое тело, пах кровью, порохом и смертью.
И меня , извращенку, это сочетание возбуждало.
- Эй, Розгин, - мой брат пытался его остановить, - ты куда ее тащишь? Она еле на ногах стоит! Слышишь? Розгин! Не дури! Отпусти ее, Розгин!
Но Макс даже с шага не сбился, занес меня в спальню, захлопнул с грохотом дверь перед носом у Кирилла со словами:
- Ей не надо будет стоять.
Уложил меня на кровать. Приподнялся. Дернул молнию толстовки, сдирая ее с себя.
И я задохнулась от боли.
У него, по всей груди, цвели пятна кровоподтеков, ссадин, порезов. Как он вообще на ногах может стоять после такого? Как он может вообще чего-то хотеть после такого? Как он может так смотреть на меня?
Терминатор какой-то, зверь.
Мне напомнила наша ситуация когда-то читанную историю про то , как древние варвары возвращались с поля боя и выплескивали нерастраченную боевую ярость в секс.
Похоже, Розгин не до конца выплеснул свою ярость. Интересно, что там с Кочегаром?
Тут Розгин резко обрушился на меня, придавив к кровати своим тяжеленным телом, и мне стало совершенно не интересно, что там с Кочегаром.
Этот секс серьезно отличался от того, что случился у нас в убогом домике в центре города совсем недавно.
Розгин был нежен. Удивительное слово, не подходящее ему совершенно. Но это так.
Он трогал меня, без конца ласкал, словно к вазе хрустальной прикасался, целовал, губами мягко выглаживал, не позволяя вообще никакой инициативы. Даже руки в волосы не позволил запустить.
Не разговаривал.
Вообще.
Ни слова.
Только касался, только ласкал, только нежил.
И это было так странно, так на него не похоже, что я растерялась и позволила сделать с собой все, чего ему хотелось. Позволила качать себя на волнах этой нежности, этой томной, сводящей с ума ласки.
