После ночи любви – ни слова ласкового, после выяснения отношений – поцелуй дикий… И ничего в простоте, ну надо же!
А на первый взгляд такое впечатление производил… Простого, как кирпич, мужика. Страшного, злого, но такого… Неглубокого. Но, чем больше общаюсь, тем больше приходит понимание, что Макс Розгин , или, как его назвал тот страшный человек в белом костюме, Клин – очень даже непрост. Шкатулка с тройным дном. И хорошо, если только с тройным.
Розгин остановился у одного из домиков, выглядящих наиболее жилым, погудел.
Во дворе взлаял большой, судя по басовитым переливам, пес, а затем спокойный мужской голос ровно и вежливо послал нас матом.
- Эй! – Розгин вышел из машины и, нисколько не смущаясь неласковому приему, двинулся к калитке, - хозяин! Переночевать не пустишь? Мы заплатим!
- Да нахрена мне ваши бумажки, - к калитке подошел настолько колоритный старик, что я, забыв про все, опустила стекло машины и стала его разглядывать.
В детстве я читала книжку «Дед Мазай и зайцы», с иллюстрациями.
Так вот, хозяин этого дома явно мог служить образом для художника. Окладистая борода, широченные плечи, осанка военного в отставке. И наряд, вполне типичный для русской деревни, здоровенные валенки с калошами и странного вида пуховик.
- Ну так я не про бумажки, - Розгин достал парочку зеленых купюр, - мы с женой в дороге весь день, заехали на развалины посмотреть, вот , время не рассчитали…
Старик посмотрел на купюры, потом на меня, неприлично глазеющую на него, потом на Розгина, хмыкнул:
- Ладно, заходите.
Сейчас пса придержу.
Розгин кивнул мне, и я, быстренько переложив содержимое ящика в сумку, вышла из машины.
Во дворе было довольно чисто, но, как это часто бывает в справных русских хозяйствах, немного бестолково и с легким налетом пофигизма.
Дровница, сарай, собачья будка, бегающие повсюду куры. Старик держал за ошейник мощную лохматую псину, что-то выговаривал ей сердито. Псина скалилась. Меня передернуло. Клыки у собаки были прямо волчьи.
- Идите в сени, разувайтесь там! – крикнул хозяин.
Я отвернулась от пса и пошла за Розгиным.
В доме было тепло. И даже уютно, как может быть уютно у холостяка. А то, что старик жил один, становилось заметно сразу. Вот внутреннее ощущение, когда нет определённого уюта, присущего женщине, все по-спартански скупо и строго.
Розгин кивнул мне на кресло, сам встал у окна, поразглядывал безлюдную улицу, где и в самом деле быстро темнело.
- Сейчас машину отгоню, чтоб не видно было.
