Волчья хватка открывает двери к незнакомому миру, где каждый движение кажется напряженным прыжком на батуте, будто ты летишь по воздуху. Сплетаясь с чувствами долгого тренировочного затравленья, волна щемящего удовольствия и лёгкой боли пробирается через тело героя, заставляя его ощущать себя необычайно живым и в то же время почти пьяным от собственной силы....
Он часто и подолгу смотрел в зеркало заднего обзора, и ему начинало чудиться, что далеко позади что-то мелькает над асфальтом, то пропадая, то возникая вновь.
И дыхание будто бы все время становилось ближе и жарче.
Он думал, что в столичной суматохе на улицах отвлечётся и забудется, но за Кольцевой дорогой дыхание это стало резче и короче, как у запалившейся собаки.
И лишь при выезде на Садовое кольцо, стоя в длинной пробке, внезапно увидел, кто это дышит!
На тротуаре, среди плотной, хаотично движущейся толпы сидел волк.
Вывалив язык, загнанно дышал и не сводил глаз с вожака.
Ражный не поверил, думал, чудится от бессонной ночи за рулём, тронул машину вслед за пастообразной пробкой, проехал двадцать метров и снова увяз; Молчун, с трудом выдирая лапы из липкой человеческой массы, проделал то же самое и сел посередине тротуара.
Он был не призраком; он догнал его, преодолев огромное расстояние от Вятскополянского Урочища, и уже давно бежал за машиной."
"Среди араксов существовало выгодное и хитрое поверье, коим, случалось, злоупотребляли: коль к тебе вернулся дар — от нового хозяина убежал жеребчик, улетел сокол, ушёл оставленный для науки сын — то такой возврат следовало беречь пуще всего. Считалось, что к тебе пришла чужая удача и, пока жив её символ, никуда не уйдёт. А вотчинникам, лишившимся даров, оставалось руками разводить, дескать, не ко двору, не на пользу, не от чистого сердца.
Молчуна и высвистывать было не нужно… Стёртые лапы кровоточили и оставляли на асфальте мокрые следы.
Язык не повернулся укорить волка, рука не поднялась прогнать…
Тогда он открыл дверцу. На глазах прохожих волк перепрыгнул стальное ограждение и оказался на сидении.
