В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
Потом его вместе с волком окликали по именам, звали поднять бочку и, не дозвавшись, сами попытались вкатить её нагору, под «раз- два–взяли!», но скоро оставили затею. И снова принялись искать по всему берегу, звать, причём ходили мимо, рядом с костром, но почему–то словно ослепли, не видели даже огня на траве или находились в ином пространстве…
Он не внимал ни голосам, ни звукам, ни прочей суете, ибо мир сузился до круга, освещаемого пламенем, и что находилось вне его, перестало существовать.
Далеко за полночь Ражный пришёл в дубраву и только там обрядился в облачение поединщика.
Он уступил это право сопернику, точнее, сопернице…
Молчун сел под столбом солнечных часов, однако был не единственным зрителем; все другие до поры незримо таились среди деревьев, присутствие людей выдавали вороны, рассевшиеся на нижних ветвях дубов."
"Соперница появилась на восходе, причём двигалась от солнца, пронизывающего дубраву багровым и уже слепящим огнём. Казалось, она нисходит вместе с утренним светом, божественно сияющая, пока недосягаемая и воздушная.
На голове отсвечивал кольчужный главотяжец, а на груди висел лунообразный нож в ножнах, осыпанных сверкающими самоцветами. Он хотел спросить, зачем она взяла на поединок омуженский засапожник–оружие запрещалось брать на ристалище, каким бы ни был поединок. И не успел, точнее, подумал и в тот же миг забыл о ноже.
