В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
— Мало от тебя ереси, так ещё и ордынцев дразнишь своими лукавыми игрищами? Думаешь, не изведали они дел твоих тёмных? Или и татарам являешь сброд?.. Полагаешь, глупцы, не знают, какие послухи в потаённых скитах собираются? Ножи заместо крестов носят?.. Я столько сил положил, столько стараний, дабы примириться с Ордой! Ярлык получил и неприкасаемость храмов исхлопотал! Ох, навлечёшь ты беду, не миновать набега. Токмо уж не Москву станут жечь — святые обители рушить!
Настоятель заботливо укрыл его плечи дорожным тулупчиком, слушал и помалкивал, зная нрав Алексия: строг и крут он был лишь в пору, когда говорили с глазу на глаз.
Тот и впрямь поносил Троицкую обитель недолго и как–то не очень старательно.
Ныне же кружился около, словно учёный волк, даже единого коня угнать не мог, даже хватки сделать не захотел.
Настоятель стоял на страже и молчаливо оборонял свой табун.
—Заезжал ли к тебе великий князь Дмитрий? — как–то отвлечённо и вдруг спросил святейший, глядя на цепочку убогих, змеящуюся по ступеням высокой паперти.
—Летом бывал, — отозвался Сергий.
—А Митяй? — будто лук натянулся в очах митрополита. — Духовник княжеский?
Оба они наведывались в обитель, но тайно, и поэтому настоятель, ничуть не колеблясь, ответил:
—Столь важные особы нас не балуют… Только ты, святейший, и снисходишь.
И косым взором оценил своё коленопреклонение–митрополит вроде бы поверил. Впрочем, обольщаться не стоило: старый мудрый владыка умел скрывать свои чувства под любой личиной, которая в нужный час потребна была.
