В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
Персты по чину не слагаются, заскорузли…
— С топорами? — отвлечённо и подозрительно спросил митрополит.
— Так ещё шестнадцать скитов рубим, четыре башни вежевых, что татарва спалила, и три часовенки. В баню ходить каждодневно устав не велит. Нечего баловать тело…
— Да ты же трапезничал с чесноком! — Алексий брезгливо отодвинулся.
— На дух не переношу!
— Ровно татарин стал, как из Орды возвратился…
— От инока должен исходить дух благостный — не мужицкий!
— Это не чеснок, святейший, — черемша, — признался игумен.
Митрополит, возможно, мудрёным его речам внимал, да значения не придавал, отягощённый своим бременем мыслей. Вдруг руку свою протянул и спросил:
— Ты, брат, десницу мою пощупай. Тёплая ли? Живая?
Сергий митрополичью сухонькую руку своей хваткой пятернёй пожал, будто обвядшую срубленную ветвь.
— Вроде горячая… Знать, живой.
Алексий выдернул враз спёкшуюся в кость ладонь.
— А патриарх очи мне закрыл, в саван обрядил и отсоборовал! Да живого на погост!
Почти выкрикнул, отвернулся и стал слушать церковное пение.
— Киприана в митрополиты возвёл? — спросил игумен.
Алексий отшатнулся и перекрестился коротко.
— Тебе–то откуда ведомо? Сие покуда в тайне…
— Догадался, — обронил тот.
— Киприана! — Борода митрополита вспушилась от возмущения. — При мне живом на кафедру возвёл! Ныне Русью болгарин править станет! Сколько же заплатил патриарх Болгарский, Ефимий, дабы к нам посадить Киприана? И сколько сам Киприан?!
— Должно быть, много заплатил, — смиренно предположил игумен.
Алексия затрясло.
— Одни говорят, три, другие — пять тысяч серебром!
— Добро патриарх взимает мзду. Да ты уймись, брат, я не стригольник.
— Токмо что не стригольник! А во всём ином — еретик!
Настоятель помедлил, дожидаясь, когда Алексий усмирит гнев праведный, пообещал серьёзно:
— Велю послухам келейку тебе срубить.
— В отшельники я не собираюсь! — почти мгновенно заявил митрополит, пристукнув посохом. — И Киприана ни в Киев, ни в Литву не пущу. А Москвы ему и вовсе не видать!
Теперь и Сергий ссутулился от бремени дум. С одной стороны властвовала Орда, ханы и ханши, помыкая волей и нравами русскими. С другой
— Вселенский патриарх Константинопольский, Филофей, без благого слова коего даже епископы не ставились.
