В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
— Нет, — произнёс он, напрягая враз пересохшее горло. — Думал, это сын…
— Твой сын со мной! Все твои дети со мной!
— Как — с тобой?.. — мысль увязла, застряла намертво в голове, как лодка во льду."
"Она подала мокрое, обледеневшее весло.
— Держись! И смело ступай на лёд. Я увезу тебя в рай. В мир радости и благодати. Туда, где будут гулять в саду все наши дети! Ты же хочешь увидеть своих детей? Своих сыновей?
Речь её была такой же липкой, обволакивающей, как послевкусие чувств, и, повинуясь ему, он сказал чужим, отстранённым голосом:
— Хочу.
— Вот, смотри, — Миля отвернула старый комкастый матрац, лежащий в корме лодки. — Любуйся! Они же красивые, правда? И все похожи на тебя! Семя чужое — гены твои.
На белой простыне лежали аккуратно завёрнутые в куски солдатского одеяла младенцы, и по тому, как Миля заботливо с ними обращалась, в первый миг показалось, настоящие, живые. И она заметила это, взяла одного, покачала, по–матерински любуясь, затем протянула Ражному.
— Возьми, подержи на руках! Это первенец! Твой сын!
Вячеслав стряхнул наваждение собственных ощущений и лишь тогда узрел, что в свёртке пусто, нет жизни, однако есть некое отражённое свечение, которое обычно исходит от ручного инструмента, любимых вещей, намоленных икон.
— Ты не хочешь даже взглянуть на своего ребёнка? — с ревнивым вызовом проговорила она. — На своего сына? Иди к нам в лодку!
В это время заскулила рыжая сука Гейша, и Ражный глянул вверх: все собаки сидели по береговой кромке и внимательно, молча наблюдали за людьми, словно зрители в театре.
— Как тебе помочь? — больше для себя спросил он. — Может, тебе поселиться на базе? Хочешь, перебирайся в отцовский дом. И живи!
Миля напряглась, спросила звенящим голосом:
— Зачем?..
И он пожалел, что предложил, ибо она могла истолковать это совсем иначе.
— Скоро зима… А дом тёплый, есть русская печь, много дров. Тебе было бы хорошо здесь, просторно с детьми…
— А ты будешь жить со мной?
— Нет, я уезжаю, надолго, навсегда…
— Почему тогда зовёшь в свой дом? — возмутилась она.
— Хотел чем–нибудь помочь…
— Ты можешь помочь!
— Скажи, чем?
Миля вдруг метнула ему свёрток, и Вячеслав инстинктивно поймал его.
— Оживи дитя! Гляди, он мёртвый! У нас с тобой мертворождённые дети! Оживи их!
В пелёнках оказалась деревянная кукла с почти стёртым лицом, нарисованным углём…
А она сгребла оставшиеся три свёртка и, словно поленья, неуклюже швырнула на причал.
— И этих тоже! Всех! Ты ведь знаешь, как это делается.
