В зловещем Урочище ждут только по приговору Ослаба — смертные казни. Здесь ученые, бродяги и купцы встречаются лицом к лицу, готовясь к кровавой Вещере. Порученные кинжалы в руках, они искали дубраву, чтобы ощутить могущественный земной ковер. Каждый шаг — ответ на судьбу, ожидающую их снаружи окрестности....
По определению. Иначе мы — не поединщики!.. А пехота, ополченцы, фольксштурм… Мы же разбежались по вотчинам и сидим в глухой обороне, головы в песок прячем… Ну какие мы, на хрен, засадники, Ражный? Скоро страну разорвут на куски! Задавят в братских объятьях!..
Ражный опаливал ему рану, смолил, как поросёнка, и стискивал зубы.
— Мы изживаем себя, аракс! — Сыч оттолкнул руку с факелом и сел. — У нас полное отсутствие высшей цели. Мы утрачиваем внутренний двигатель Воинства и обречены на вымирание, как амазонки! Это понимаешь? Ладно, они на чужбину ушли и утратили цель.
— Ты бы лёг, — посоветовал Ражный. — А то я тебе бороду подпалю.
— Погоди, вот тебя за что в сирое стойло поставили? Ярое Сердце утратил?
— Ложись, я закончу, тогда и поговорим. Бродяга откинулся на снег, стал смотреть в небо:
— Эх, Сергиев воин!.. Мы все давно уже утратили ярость. Мирские у нас сердца, как у ополченцев. Хоть сейчас всех до единого в Сирое загоняй. Потешный это полк, Ражный, а не Засадный — творение Преподобного! Разве это араксы, готовые руками рвать супостата?.
Ражный загасил факел и набросил на грудь Сыча плоский ком снега:
— Лежи, пока не растает.
— Ну, продержимся ещё лет десять в Сиром. На ветру постоим. Потом все исчезнет, — продолжал Сыч с внезапной горечью. — Наше слишком идейное существование и сама ветхая идеология сейчас никому не нужны. Князей на Руси нет! А те, кто вместо них пришёл, явной угрозы Отечеству не видят. Слепые или глаза закрывают.
