Вонгозеро — это мрачное и тихое место, где каменные стены и холодный осадок в воздухе создают атмосферу вечной тишины. Глава переступает через лестничные клетки с отвращением, каждый шаг напоминает ему об исчезнувшей бабушке, чья дверь он больше не здоровается с ней вовремя....
Голос спросил со страхом:
— А что там, в Одинцове? Вы знаете что-нибудь? — и сразу же, без паузы, задал еще один вопрос: — А где вы едете?
— Не говори, Аня, — быстро сказал папа Боря и, протянув руку, отобрал у меня микрофон и сжал его в своем большом кулаке, словно пытаясь перекрыть звук на случай, если я попробую все-таки ответить неизвестному голосу, который продолжал выкрикивать в эфир:
— Але, але, где вы едете? Что там, в Одинцове? Але?
— Может, там еще все спокойно, в Одинцове, — сказала я папе, не поворачивая головы — мы как раз съезжали с шоссе, — и он ответил:
— Одинцово в десяти километрах от Москвы, Аня, как там может быть спокойно, сама подумай.
— Я знаю, — повторила я все так же раздраженно, и больше мы уже ничего не говорили. Молчал и Сережа; в полной тишине три наших машины свернули на развилке направо и сразу же въехали под табличку с надписью «Новопетровское», за которой по обеим сторонам дороги начались жилые кварталы. На противоположной стороне дороги я увидела заправку — возле съезда прямо на трассе стояли два длинных тентованных грузовика с выключенными фарами, сама же заправка была освещена, но совершенно очевидно закрыта — ни возле колонок, ни у кассы никого не было.
"— Ты видел, пап? — спросил Сережа; он больше не обращался ко мне, и я тут же пожалела о том, что резко ответила ему, а после — сообразив, что он не услышал даже этого моего ответа, — о том, что вместо того, чтобы поговорить с ним, я обратилась к неизвестному голосу, который, как нарочно, именно в этот момент перестал засорять эфир своими повторяющимися вопросами и наконец замолчал.
Папа Боря поднес микрофон к губам и сказал вполголоса:
— Тихо, Сережка, давай молча проедем, после поговорим.
