В ночном городке Восточного мир тихо кладется, когда внезапный хохот заставляет накаленные разговоры остановиться. Один из главных героев, Вахид, несказанно огорчен и мрачен после слов Хакимова о Фатиме. Тема остального компания, включая лимонад в реку, кажется ничем по сравнению со сломанным сердцем Вахида....
Помните, когда ждали австрийца Крюгера? — Люба не отвечала. Ерожин решил уточнить:
— Сестры удивлялись, что видели вас, а вы не поздоровались. Вера на телевидении в Останкино, а Надя возле дома на Фрунзенской. У вас, Любочка, никаких мыслей не возникло? Как это объяснить?
— Как я могу это объяснить? В Останкино я не была.
— Я знаю. Я проверил в бюро пропусков, в течение последнего месяца вам пропуск не выписывали, только Вере.
— Я же сказала, что не была. Вы мне не верите?
— Вы не были внутри здания, но могли кого-нибудь ждать в вестибюле.
— Что я, полоумная? Старческого склероза пока нет. С памятью у меня все в порядке.
— Не обижайтесь, Любочка. Дело слишком серьезное. Я вас расспрашиваю не из собственного любопытства. — Ерожин машинально допил Севин чай. — Оставим телевидение. А второй случай, возле дома?
— В день, когда Надя якобы видела меня, я сидела здесь, на даче. Спросите маму, если мне не верите. — Люба взяла салфетку и стала нервно рвать ее на мелкие клочки.
Ерожин понял, что она на пределе, но все же задал последний вопрос:
— Я знаю, что после отъезда Фони в Лондон вы были очень расстроены.
— С чего вы взяли?
— Это заметили все. И Сева, и сестры, и мама.
— Ну и что? — Теперь Люба в упор разглядывала Ерожина.
— Хотелось бы узнать причину, — как можно спокойнее сообщил Ерожин.
— Если ваш любимый человек уезжает, чему радоваться? — ответила Люба вопросом на вопрос.
Ерожин почесал свой белесый бобрик:
— Михеев часто уезжал в командировки, но на вас это так не отражалось.
Может, вы поссорились перед его отъездом?
— Это наше личное дело и больше никого не касается. — Люба увидела, что семейство второй раз уныло обходит дачу, и крикнула:
— Допрос закончен!
— Спасибо, Люба, вы мне очень помогли… — поблагодарил Ерожин и пересел на прежнее место.
Подошли родственники. Марфа Ильинична рукой попробовала электрический самовар.
Чай, конечно, давно остыл.
— И еще… Любовь Ивановна, на панихиду и похороны вам завтра ехать нельзя, — громко, чтобы все слышали, сказал Ерожин.
— Это еще почему?! — крикнула девушка.
Все смотрели на Ерожина. Даже в глазах Нади Петр Григорьевич прочел недоумение.
— Я не исключаю, что кто-то специально хотел усадить вас за решетку, — объяснил Ерожин. — Пусть этот кто-то думает, что вы по-прежнему в тюрьме.
— Но это же бред, — не выдержал Аксенов.
— Не советую спорить с Петром Григорьевичем, — серьезно промолвил Кроткин.
