Даже когда она наказывала его на боксерском ринге, даже когда он принимал удары ее кулаков, он все равно наслаждался ее прикосновениями.
Годом раньше это откровение могло бы его сломать.
Она была жива, и если он прав, она хотела его, поэтому он рискнул и позволил ей хотеть, оставил ее там, в Гардене, и вернулся в свой дом в Мейфэре, попытавшись незаметно проскользнуть через кухню. Попытка провалилась. Едва увидев его разбитое лицо, кухарка пронзительно завопила, призывая О’Клэра. Тот мгновенно превратился в наседку и начал настаивать, чтобы они вызвали доктора, Скотленд-Ярд и брата – как оказалось, священника.
Убедив дворецкого, что он, конечно, в синяках, но у него ничего не сломано, никакого преступления не совершилось и никакого предсмертного соборования не требуется, Эван попросил приготовить ванну, принести бутылку виски и корзинку бинтов.
Он от души полежал в ванне, как следует приложился к бутылке и только потом приступил к третьему делу, морщась, пока рассматривал синяки, испещрявшие тело. Было темно, обрабатывать раны в полутьме оказалось не так уж удобно, но он не собирался просить О’Клэра принести еще свечей – дворецкий мог бы опять удариться в панику. Так что Эван довольствовался тем, что имел, – зеркалом и дюжиной огоньков пламени, отбрасывавших тени на его торс, пока он осторожно ощупывал ребра.
Он не думал, что ему требуется хирург, но болело основательно, несмотря на выпитый скотч.
Безостановочно ругаясь, он старательно обматывал себя бинтами. Раздражение делало эту задачу еще более сложной. Он устал, боль не отступала, нервы натянулись, как струны – ну и денек он сегодня пережил!
Иисусе, он ее хотел. Хотел перекинуть ее через плечо и утащить за ближайший угол, где никого нет, а там дать ей возможность устроить обещанный бой.
Но когда он увидел ее, взбирающуюся вверх по стене на крышу, чтобы вернуться к господству над этим миром, который он так любил, Эван понял, что не хочет ее наедине. Он хочет ее на людях.
Он хотел быть тем единственным, кто знает ее тайны и ее истории. Хотел, чтобы она показала ему все пути, по которым они могут вместе забираться на крыши.
Его бесило, что какой-то другой мальчишка учил ее лазать. Бесило, что когда-то ему и в голову не приходило, что для выживания ей потребуется куда больше знаний, чем только о деревьях в лесу. Бесило, что ей пришлось выживать – и все из-за него.
Он хотел узнать все ее маршруты – по черепицам крыш и вокруг труб, хотел услышать все до единой истории о том, что с ней приключилось за последние двадцать лет. Хотел создавать новые маршруты. И новые истории.
И еще он хотел, чтобы мир увидел их вместе.
«Я не знаю», – сказала она, и он услышал в этом признании подтекст. И не один. Почувствовал душой. Потому что он тоже не знал.