В далеких заснеженных горах грифон вновь появляется, пробуждая древние мифы и вызывая к жизни саму Василису. Каким-то непостижным образом мужество и любовь позволяют герою противостоять всемирному убийству, держа на себе бремя всей страны.
Пришлось и лицо переделывать, иначе автоматические сканеры считают и вызовут ментов. Так что — теперь я сам на себя не похож.
— Плохо. Вернешь лицо назад? Ну, когда все кончится?
— Верну… наверное. Сейчас не до того.
— Вась, как я тебя звал в первом классе?
— Васисуалий. И мне это не нравилось. Я пожаловался маме, и она тебя ругала. Но ты все равно звал.
— Вроде наш, а, мать?
— Наш, наш — я что, Васю не узнаю? Сердце матери чует…
— Тьфу! Не говори при мне эту хрень! Сердце матери… бе-бе-бе… чушь это все!"
"— Вот как был ты пэтэушник, грубятина, так им и остался! Предлагал мне Лешка Суров выйти за него — отказалась! А он моряк, весь в аксельбантах, красавчик! И на что поменяла?
— На мужчину.
Ну, понеслось. Эту песню я слышал уже не раз и не два. Мать вспоминает тех, кто когда-то предлагал ей руку и сердце, а отец сосредоточенно обгаживает всех мерзких претендентов, отвергнутых моей популярной мамой.
Кстати сказать, в молодости она была очень, очень красива. Вероятно, я в нее пошел. Потому что отец корявый, кряжистый, хоть и высокий. Руки узловатые, ладони — как лопаты. Впрочем — такие же у меня, чем он всегда гордился. А вот физиономией, слава богу, я в мать пошел. Этот курносый нос и тяжелые надбровия мне не достались. Отец был очень сильный человек — раз он на спор поднял машину за передок — самую тяжелую часть. И выиграл ящик пива.
Надо сказать, что отец не был никаким пэтэушником, скорее наоборот.
— Вы тут ругайтесь пока, я пойду душ приму. Да и одеться мне надо.
— Ты ж одетый? — не понял отец.
— Он в иллюзию одет! — торжествующе сказала мать, намекая на то, что отец такой болван и ничего не знает о сыне.
