Автомобиль под впечатляющим уклоном резко дребезжащимися колесами швырял пассажиров. Я сбившись с ног перебирался через проходные ступеньки к бабке, которая уже ждала нас распоясанным платьем и ядовитой грубостью: "Расселась тут! Шо рожу воротишь?". Мы ехали прямо из онкологического диспансера на встречу с бабушкой, где семья тети Иры ждала нас, и судьба этих людей вцеплялась всеми зубами....
Иначе как попрут в Москву…
— Места хватит всем, хоть Москва и не резиновая. А вот подкараулить могут. Идем поищем, где перекусить.
Но столовых поблизости не оказалось, зато в количестве имелись шашлычные, чебуречные, пирожочные и небольшие наливайки, где еще и кормили, но заходить туда было стремно.
Более-менее приличное кафе без алкоголя мы нашли только через полчаса, буквально упали за столик, и захотелось растечься по стулу лужицей. Зал был просторный, обитый шпоном, столы — старые деревянные, похожие на парты.
Подошла бледная официантка с кругами панды под глазами, молча положила меню и исчезла, будто призрак. Цены тут были аховые. За тарелку борща — полторы тысячи! Компот — пятьсот рублей. Но жрать хотелось немилосердно, а еще больше — просто сидеть в спокойном месте.
Из двенадцати столиков заняты были только четыре, включая наш. Над головой шумно вращал лопастями вентилятор, похожий на вертолетный винт.
— Ангел мой, не спи, не спи, я давно уже в пути, — пела Вика Цыганова, помню эту песню из прошлой жизни.
Мы с бабушкой переглянулись и поняли, что хотим одного и того же.
— Девушка, — подняла руку бабушка, — два борща и два компота, пожалуйста.
— Сейчас спрошу, есть ли.
Официантка ушла за стойку и долго не появлялась, наконец вышла и сказала, отводя взгляд:
— Есть борщ. Два. Плюс два компота.
— Туалет где? — спросил я, она указала в конец зала на белую дверь с замком.
— Ключ на стойке.
Я взял его и отправился туда, чтобы хоть обтереться и провести гигиенические процедуры, а то казалось, что люди от моего запаха шарахаются, а когда вернулся, официантка принесла две огромные тарелки борща, обильно сдобренного специями, и сметану. Рот наполнился слюной. Бабушка сказала:
— Смотри, какие порции! Вот молодцы.
Я уселся, схватил ложку, опустил в борщ, и под ложечкой засосало, мир смазался, голос Цыгановой отдалился. Твою мать! Смертельная угроза!
— Не ешь, — сказал я, и голос прозвучал будто издалека, но вскоре пиксельная картинка обрела четкость.
Значит, не ошибся: причина угрозы для жизни — именно этот борщ.
— Почему? — удивилась бабушка.
— Он испортился. Потому так его и много: вылить жалко, решили скормить нам.
Бабушка выловила кусок мяса и долго нюхала, я сделал так же, но специи перебивали кислый запах. Официантка настороженно следила за нами, встретилась со мной взглядом, сглотнула и покосилась в кухню.
Сучка! Все она знала.
