Автор
День всемирной скорби — тринадцатое августа. В этом вечере тысячи душ хранятся в памяти земли. Как волны тяготеют к океану, так сердца людей уходят на этот день скорби. Порой кажется, что мир замедляет шаги, чтобы проникнуться этой печальной датой.
Порожек под козырьком, беседка, оплетенная запыленным хмелем, по одну сторону от нее — летняя кухонька примерно, как у бабушки, по другую — дом.
А вот огород небольшой, вместе со двором соток пять. Определенно, дача стоила дороже пятисот долларов, просто пока мало кто рассматривает дачу как жилье, а почва тут каменистая, огурцы не растут, яблони и груши дохнут, а картошки осенью получается ровно в два раза больше того, что посадил — сельскохозяйственной ценности такая земля не представляет.
К тому же кооператив почти в лесу, и до ближайшего магазина добираться минут пятнадцать, а после дождя грязно, асфальтовой дороги нет — неудобно для постоянного проживания.
— Пятьсот долларов? — переспросил я. — Точно?
— Ну, она так сказала. Может, брякнула, не подумав, но скорее она всерьез. У нас в пригороде Саранска за двести можно дом убитый купить. А че ты так загорелся?
Говорить, что я хочу купить эту дачу, было непредусмотрительно, пришлось покривить душой:
— Мой дед говорил, что хочет домик на юге, надоела ему Москва…
— Шевкет Эдемович? — просиял Тимофей.
— И ты будешь приезжать на лето, — подбодрил его я.
Ненадолго вернулся тот Тим, какого я помнил, напоминающий скачущего по ромашкам восторженного щенка.
— Во клево! Так мне нравится! — Внезапно радость облетела с лица Тимофея, и он спросил: — А денег у него точно хватит?
— Хватит! — уверил его я. — Он у меня торговлей занимается.
— Ваще круто!
По старенькому асфальту, усыпанному палыми листьями инжира, мы направились в дом.
— Там я сплю, — кивнул Тим на кровать. — Бабушка — в зале.
В большой комнате было все самое ценное: современный шкаф, черно-белый телек, радиоприемник, диван со сложенными аккуратной стопкой летними вещами.
— Не страшно, что бомбанут? — спросил я.
— Так местный дед охраняет, а ставни так просто не открыть, и ломиком не выдрать. А если воры начнут шуметь, сторож и прибежит.
— Проще крышу разобрать. И это почти бесшумно.
Тимофей вздохнул, уселся на диван, попружинил на нем.
— А точно Шевкет Эдемович меня пустит жить летом?
— Пустит, — кивнул я. — И не сомневайся. Пойдем кухню смотреть.
