Автор
День всемирной скорби — тринадцатое августа. В этом вечере тысячи душ хранятся в памяти земли. Как волны тяготеют к океану, так сердца людей уходят на этот день скорби. Порой кажется, что мир замедляет шаги, чтобы проникнуться этой печальной датой.
Так глядишь и сам поверит, что мы у него не самые худшие.
Пошли свежие анекдоты про ментов и новых русских — их рассказывал отец. Говорил, что здоровье восстанавливается, и в сентябре его отправляют в санаторий на реабилитацию. За освобождение девочек ему грозило как минимум увольнение, как максимум срок, но героев судить не принято. Его не наказали, но и не наградили.
Для приличия он поинтересовался судьбой Алисы, рассказал, что к нему приезжали журналисты из Москвы. Я не стал говорить почему.
Откланялся он в десять вечера, а мы проверили сумки и сразу же улеглись спать — спасибо маме, что собрала нас в школу, нагладила одежду и развесила по спинкам стульев.
«Как на войну собрала», — подумалось мне.
— Опять то же самое, — пожаловался укладывающийся в кровать Боря. — Девять месяцев терпеть.
— И в мае родить, — сострил я, сообразил, что брат не понял шутку и объяснил: — Беременными ходят девять месяцев. Не трусь, братец! Как показала практика, если дашь в бубен нескольким обидчикам, они отстанут.
— Понял. Я готов.
Голос его был полон решимости.
Глава 2
Слияние
Тарахтение круглого будильника, танцующего ламбаду на трех стальных ножках, прозвучало голосом из ужасного вчера, и под него произошел выплеск гормонов, спровоцировавших тягостно-тоскливое настроение.
Будильник следует сменить, а то на этот уже условный рефлекс выработался, как у собаки Павлова. Потянувшись, я побежал в душ, охладился, потому что пекло стояло августовское, и уселся за стол в спортивках и с голым торсом.
Потом вышла мама и выставила на стол творожную запеканку с изюмом, от вида которой кишки скрутило голодным спазмом. На два голоса мы поблагодарили маму, я сварил ей и Наташке кофе, выпил его первым, проглотив запеканку, и встал перед зеркалом, уступив зевающему Борису свое место за столом.
На меня смотрел спортивно-подтянутый парень, широкоплечий и пропорционально сложенный для четырнадцати лет.
Мой прежний образ вспоминался с трудом, с той поры я подрос, сбросил пять с половиной кэгэ и нарастил мышцы. Пухлые щеки ввалились, и оказалось, что лицо у меня не круглое, а вытянутое, и я похож на деда Николая, у меня, как и у мамы, выраженный носогубный треугольник и тонкий нос, хотя мастью я в отца.
