Автор
В утренней прохладе сквозь щелочки в шторах просвечивает первая свеча дня. Она — молодая женщина, едва заметные признаки старости лишь утончает ее силуэт. Его же тело осталось прежним: мускулистым и без пружинистости, но по-прежнему красивым, как будто он взлетает не по земле, а прямо в небо, словно готов самому взорвать этот мир.
Говорю тебе, сволочь.
Девки растут, то ссорятся, то мирятся, то опять орут. Сложно с ними.
Вано, брат мужа, женился. Взял такую цацу – ох! Ничего не делала, только ногти полировала и брови щипала.
Слава богу, они быстро в город уехали – доконала его эта цаца, добила нашего Ваньку."
"Потом свекор болел, долго, тяжело, ходил под себя. Потом мама слегла, свекровь. Опять все на мне. Тут и девки дурить начали – кавалеры пошли! У нас с этим строго, но времена наступили другие – вот и стою у калитки, караулю. То одну, то другую, то третью. Потом замуж побежали, боялись опоздать, дуры.
Три свадьбы подряд – как это вынести, где денег набраться? Заняли. Потом пять лет отдавали. У нас знаешь как? Свадьбы эти – пыль в глаза. Чтоб столы ломились, чтоб платье, фата. Кольца широкие, толстые, тяжелые. Ну и приданое. А как же? От постельного белья до мебели, представляешь? И золото, и телевизор, и сервизы, и кастрюли, и отрезы. Что поделать, такие обычаи. А может, и правильно – молодые с готового жить начинают, всем обеспечены. А как родителям – это второй вопрос… Ну ладно, выдали девочек, приданое дали. Казалось бы, живи не хочу. А тут у меня, прости, Игорек, климакс пришел.
Рано, в сорок. Да какой! То в жар, то в холод. Знаешь, как спала? На полу одеяло и простыня. То знобит, как при температуре, – накрываюсь одеялом. А то потом заливает – одеяло на пол и простыню натягиваю, а она через десять минут мокрая. И опять трясет, как в лихорадке. И так десять лет. Утром встаю – сил нет вообще. Как куча тряпья, руки трясутся, ноги не держат. Есть не хочу, на еду смотреть не могу. Давление мучить начало, сахар поднялся, зрение рухнуло. Всю жизнь как орлица была, такое зрение. А теперь? Зубы посыпались, варикозы-шмарикозы. Короче, все и сразу. А кое-что постепенно. А отдыхать некогда. Готовить надо и себе, и скотине. И все остальное тоже надо: и постирать, и варенье сварить – фрукты пропадают. И компоты закрыть, и помидоры. И ткемали – мы без ткемали никуда. И аджику. В восемь вечера падаю, жизнь не мила. А тут мой нарисовывается. И, конечно, голодный. Вот думаю: ты ж у бабы был, что ж она тебя не накормила? Жадная, что ли? Нет, не жадная, безрукая.
– Ты ее знала? – удивился Журавлев.
– Эх, парень, – вздохнула Тамара, – у нас тут ветер разносит. Горный ветерок. И горное эхо. Слышал про такое? В одном селе скажут, в другом отдается. Все я знала. Донесли. Баба из соседнего села, Любка Разведенка, бездетная. Бездетная и безрукая. Вот муж и ушел.
