Автор
В утренней прохладе сквозь щелочки в шторах просвечивает первая свеча дня. Она — молодая женщина, едва заметные признаки старости лишь утончает ее силуэт. Его же тело осталось прежним: мускулистым и без пружинистости, но по-прежнему красивым, как будто он взлетает не по земле, а прямо в небо, словно готов самому взорвать этот мир....
– Да не сплю я, не сплю! – гаркнул Журавлев. – Что ты там шуршишь! Заходи, коль разбудила.
Дверь осторожно приоткрылась, и в проеме показалось перепуганное, встревоженное и растерянное Тамино лицо.
– Кофе не хочешь? – заискивающе спросила она.
– Я-то хочу, – ворчливо ответил он, – а ты еще не напилась? Небось у Оксаны дали неслабо? Давление померяй, наркоманка!
Тама что-то залопотала, заохала и потопала на кухню.
Журавлев вышел во двор и со смаком вдохнул свежий, бодрящий вечерний воздух. Как же хорошо, господи! Вдали голубели и зеленели горы, пахло сушеной ромашкой и свежескошенной травой, кофе и сыроватой землей, пахло покоем и счастьем.
Он пил сладкий кофе, заедая его тонко нарезанным сулугуни: сладкое и соленое, любимые сочетания. А Тамара, подперев голову руками, сидела напротив и шумно вздыхала. В глазах ее плескались испуг и тоска.
– Слушай, Там, – не выдержал он, – у тебя что-то случилось?
Тамара не ответила.
– Нет, правда, – разозлился он, – я же вижу, что ты сама не своя! С Оксаной поругалась? Или с Тимуром? Или что-то с девочками?
Скорбно вздыхая, она продолжала молчать.
– Ну как знаешь! – разозлился он, со стуком поставив на стол пустую чашку. – Все интригуешь, актриса погорелого театра! Я прогуляться.
– Игоречек! – Его догнал тихий, отчаянный вопль. – Подожди! Клянусь, сейчас все объясню! Честное слово!
– А что сразу не рассказала? – желчно осведомился он.
– Скромность, – потупив глаза, ответила Тама.
И тут Журавлев от души рассмеялся.
Дело и вправду оказалось непростое.
– Дальние, совсем дальние, но ты же знаешь, как у нас с родней! Так вот, Тимур, сукин сын, заболел – давление у него, видите ли! Лежит плашмя, и Нанка орет, что никуда его не отпустит. Ну мне ли не знать эту стерву – это из-за меня, я тебе говорила! Я оказалась в труднейшем, Игорек, положении! – продолжала Тамара. – Не поехать не могу, будет смертельная обида.
– Нет, Там. – Журавлев пытался говорить твердо. – Все что угодно, но только не это. Сто верст туда и обратно, да еще в последний день перед отъездом! Правда – не обижайся! Но это совсем не ко времени, мне послезавтра в дорогу. Да еще на какую-то свадьбу, к незнакомым людям. Нет, дорогая, прости.
