Все лгут — это драматическая история о мгновении, когда мир вокруг резко меняется, и каждое слово становится подозрительным. Суббота 16 декабря 2000 года не стало обычной субботой: семья оказалась в центре внезапных и непостижимых событий. Каждый жил в своем мире, пока неожиданные перемены не прорыли дыру между «сейчас» и «тогда»....
На ключицах запеклись кровавые отпечатки ладоней, словно на рисунке, выполненном пальчиковыми красками.
Я повернула лицо одной стороной к зеркалу, потом – другой. И тогда заметила.
У меня пропала сережка.
Эти золотые серьги мама подарила мне на тринадцатилетие, и с тех пор я надевала их почти каждый день. У Сильви были точно такие же.
В груди екнуло. Должно быть, сережка выпала где-то в усадьбе.
– Господь Всемогущий, Ясмин!
Я повернула голову.
В дверях стоял папа, в кальсонах и поношенной футболке с принтом Боба Марли.
В тот вечер папа вытащил из меня все.
Он отвел меня в кухню, усадил на стул, принес бинты и дезинфицирующие средства. И пока папа обрабатывал мое рассечение, мне пришлось выложить ему все до единой грязные подробности последних месяцев – он извлекал их из меня, словно осколки стекла из открытой раны.
– Том бил меня, – призналась я, когда папа спросил, что случилось с моим лицом.
– Я знать! – вскричал он, с такой силой ударив кулаком по столу, что на пол полетели сразу несколько использованных салфеток. Пропитанные кровью комочки ткани остались лежать у моих ног. – А в следующий миг: – Беременна? Господи! Почему ты ничего не говорить?"
"Потом стало хуже. Когда я рассказала о Паоле, на место папиных гнева и сочувствия пришли шок, смятение и отвращение.
– Вы сделать что?
Что-то в папином взгляде погасло – буквально, словно кто-то выключил свет.
– Вы сделать что? – еле слышно, шепотом повторил он.
Не помню точно, что я лепетала в свое оправдание – наверное, что Том заставил меня, что я находилась в состоянии шока, что она была уже мертва, когда мы столкнули сани в прорубь.
Разве это еще могло иметь какое-то значение?
Могло ли вообще что-то теперь иметь значение?
– Девочка моя, моя плоть и кровь, – всхлипывал папа. – Как же так? Разве так я тебя воспитывать? Разве я не объяснять тебе, что человеческая жизнь – нет цена?
Я больше ничего не чувствовала, внутри меня были только холод и пустота.
Папа принялся рыться в сумке Паолы, и когда среди прочих вещей он обнаружил фото малышки в надувных нарукавниках, то не выдержал и громко заплакал.
– Я звонить полиция, – всхлипнул папа.
