Все лгут — это драматическая история о мгновении, когда мир вокруг резко меняется, и каждое слово становится подозрительным. Суббота 16 декабря 2000 года не стало обычной субботой: семья оказалась в центре внезапных и непостижимых событий. Каждый жил в своем мире, пока неожиданные перемены не прорыли дыру между «сейчас» и «тогда»....
Мария ставит на колоду очередное полено и, высоко взмахнув топором, опускает его. Удар выходит идеальный – полено раскалывается надвое и его половинки падают на схваченную инеем траву.
– Привет, – подаю я голос.
Она поднимает глаза.
– И тебе привет.
– С тобой, видать, нужно держать ухо востро, – киваю я на топор в ее руках.
Мария смеется. Наклоняется, чтобы положить на землю топор. Потом собирает чурки и складывает в корзину, чтобы затем без всякой спешки шагнуть мне навстречу.
Она широко и как-то выжидательно улыбается.
– Перекусишь? – спрашивает она.
– С удовольствием.
Мы входим в дом. Мария скидывает деревянные сабо и вносит корзину с дровами в кухню. В старой дровяной плите потрескивает огонь, и в воздухе вьется дымок.
Мария бросает взгляд на кухонные часы.
– Скоро вечер. Как насчет бокала вина?
– Я за рулем.
– Ты ведь можешь побыть здесь.
Я пожимаю плечами, прекрасно сознавая, что именно так и поступлю, и усаживаюсь за кухонный стол."
"Мария достает два бокала, вытаскивает из холодильника бутылку белого вина и выкладывает в керамическую чашу оливки.
– Нам нужно поговорить, – объявляю я, встретившись с ней взглядом.
Через час за окнами дома уже опустилась тьма. Дрова в плите давно прогорели, а на столе стоят пустые бокалы из-под вина.
Лицо Марии распухло и покраснело от слез, руками она обхватила себя за плечи.
– Почему же она не вернулась, когда Самира схватили? – шепчет Мария.
Я пересказываю ей слова Ясмин, объясняя, что Мухаммед решил дождаться решения суда.
– А после его смерти?
– Об этом ты сможешь спросить ее сама, когда она приедет, – отвечаю я.
Мария глядит в темноту.
– Я не смогу с ней встретиться.
– Конечно, сможешь.
Она изо всех сил трясет головой.
– Никогда.
Мне понятна ее реакция. Неудивительно, что в смерти Самира она обвиняет Ясмин.
– Она и представить себе не могла, – говорю я. – Она была юной и наивной, испытывала чудовищное давление. Самир не должен был поступать так, как он поступил.
Мария смеется. Это короткий, безрадостный смех, и у меня вдруг возникает чувство, что смеется она над моей тупостью.
– У тебя нет детей, Гуннар.
– Верно. Ты же знаешь.
– Прости, – тут же одергивает себя она. – Я не это хотела сказать. Просто мне кажется, когда у тебя нет детей, тебе сложно понять, на что готов пойти родитель ради своего ребенка.
