Автор
Девяносто четвертый день после развода — это точное количество дней, за которые она узнала о том, что мужик ее внуков больше нет дома. В семье полным ходом катится сюжет жизни: двое детей, студент и будущий отец. Все выглядит ярко и драматично, как в фильме — до тех пор пока случайный звонок не раскрывает истинную правду о том, что изменилось в их семье....
Время безумного, чудовищного затишья перед тем, как грянет буря.
Ледяные пальцы на моих запястьях, которые я пыталась растереть.
Хмурый Гордей, который не выпускал из рук телефона.
Звонки дочери, разговоры о чем-то, что от меня скрывалось.
Время тишины, когда есть никому не нужный ребенок, брошенное дитя, грех.
Грех, который никто не хочет принимать на душу. Грех, за который никто не хочет нести ответственность, но ребёнок ни в чем не виноват.
Альберт не имеет права куда-либо исчезнуть именно сейчас, потому что это его ребёнок, потому что он знал, что он делал, когда ложился в постель с другой женщиной.
А ребёнок никого не просил, чтобы его рожали.
Ребенка в этом случае никто не спросил.
И самое чудовищное, что ни один, ни другая не задумывались над тем, что для достижения собственных целей они калечат человеческую жизнь.
— Да, Зин, я услышал тебя. Нет, я созваниваюсь с ментами. Да, волонтёров подключили, по камерам последний раз машина мелькала в центре. Да.
Я стояла на первой ступеньке лестницы, и до меня доносился голос сына, который сидел в зале и разговаривал со старшей сестрой.
Я не совсем понимала, что происходило.
Меня затапливала боль за этих двоих.
Потому что у них ничего не болело, у Альберта ничего не болело, у этой идиотки Эллы ничего не болело. Каждый из них решил, что может обыграть судьбу, каждый из них подумал, что может ценой жизни заставить другого человека принадлежать ему.
Я не стала спускаться, села на этой первой ступеньке. И спрятала лицо в ладонях.
Холодный липкий пот пропитывал одежду, от этого она становилась влажной, волглой, какой-то натянуто сырой, как будто бы сейчас не лето, а промозглая осень, когда даже в воздухе мелькает и струится вот эта влажная хмарь.
Два человека разрушили безумное множество жизней: мою, свои, детей и ребёнка, который никому не нужен.
Вот уж что правда говорят, дети не должны отвечать за грехи своих родителей, но почему-то отвечают:
И слезы лились горькие, крупные, которые я не могла остановить.
Чтобы задушить собственного ребёнка, это надо сойти с ума. Чтобы бросить собственного ребенка, это надо быть чудовищем.
А он знал, что она родила.
Я позвонила, я предупредила, он все прекрасно знал."
"— Ты как? — Гордей поднялся по лестнице и сел на пару ступенек ниже меня на корточки. Схватил горячими ладонями мои щиколотки. — Мам, ты как? Повторно спросил сын, а я закачала головой, зажала ладонью нос.
