Но только потому, что мне теперь наплевать, что там внутри.
Я даже не помню, что чувствовала, пока ехала сюда, – и вот я уже паркуюсь у маминого дома. Я смотрю на него снизу вверх. Огромный дом в викторианском стиле, который значит для моей матери больше, чем что-либо за его пределами. Включая меня.
Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на окна комнаты, бывшей когда-то моей. Задолго до того, как она превратила ее в запасной шкаф для пустых обувных коробок. Я помню, как однажды стояла у этого окна, глядя на передний двор. Грэм был рядом. Тогда я первый раз привела его сюда, чтобы познакомить с мамой. Никогда не забуду, что он сказал в тот день. Это была самая честная и прекрасная вещь, какую он когда-либо говорил мне. И именно тогда – стоя с ним у окна моей комнаты – я окончательно влюбилась в него. Это лучшее воспоминание, которое у меня осталось о мамином доме, и связано оно не с ней. Оно связано с Грэмом. С мужем, который только что изменил мне.
Я чувствую, что у мамы мне будет даже хуже, чем дома. Я просто не смогу сейчас с ней общаться. Мне нужно самой разобраться со своим дерьмом, прежде чем я позволю ей совать в него нос.
Я даю задний ход на подъездной дорожке, но уже слишком поздно. Входная дверь открывается, и я вижу, как она выходит на улицу, щурясь, чтобы разглядеть, что за машина стоит у дома.
Я роняю голову на спинку сиденья. Сбежала, называется.
– Квинн? – окликает она.
Я выхожу из машины и иду к ней. Она придерживает открытую дверь, но если я войду, то окажусь в ловушке. Я сажусь на верхнюю ступеньку и смотрю на передний двор.
– Не хочешь зайти в дом?
Я качаю головой, складываю руки на коленях и начинаю реветь. Наконец она садится рядом со мной.
В подобные минуты мне хочется, чтобы мама действительно сочувствовала мне, когда я плачу, но от нее этого не дождешься. Она просто повторяет заученные движения, жесткой рукой поглаживая меня по спине. Я даже не рассказываю ей о Грэме. Я вообще ничего не говорю, потому что мне мешают слезы. Когда я наконец успокаиваюсь настолько, чтобы перевести дыхание, все выходит намного хуже, чем я хотела, потому что единственное, на что я способна, это спросить:
– Почему Бог дал детей такой, как ты, а мне не дал? – Мама цепенеет. Я тут же приподнимаюсь и смотрю на нее. – Извини. Я не хотела, чтобы это прозвучало так бессердечно.
Но вопрос, похоже, не так уж ее задел. Она просто пожимает плечами.
– Может быть, Бог тут ни при чем, – говорит она.
