- Она только к тебе привыкла, а ты уже свинтить надумал…
Правдоподобно вроде, но вот улыбочка на его губах красноречиво о другом говорит - не верит.
-Да, Господи! Почему я, вообще, оправдываться должна? Села и села! Ты лучше джинсы уже надень и топай к дому! Не собираюсь я здесь до утра торчать!
Прохладно, страшно и за собственные чувства боязно. Это ведь испытание - слышать, что ему плохо, и ясно осознавать, что это лишь красивая ложь.
-А я вот не прочь. Завтра в город поедем, и ты бегать от меня начнёшь, а я главного не сделал…
Интересно чего же? Про любовь напел, голым торсом пощеголял… Неужели мало?
-Я миллион раз извинился, Вась, - гадаю, а Некрасов, как лев, медленно подбирается к своей добыче. - Ещё столько же извинюсь завтра и послезавтра… Только толку от этого ноль, пока ты сама не поймёшь, что шанс у нас всё ещё есть. С тобой иначе надо.
Как? Хочу спросить, но руки, что устраиваются на моей талии, действую на меня обескураживающе… И на мысли наталкивают нехорошие! Он же не станет...
- Ты же не собираешься меня целовать? - пытаюсь отклониться, а Максим лишь еле заметно улыбается, игнорируя мой протест. Напротив, ещё крепче прижимает к себе и, словно ничего страшного в этом нет, признаётся:
Мокрый он. Нависает надо мной, а с его волос тяжёлые капли падают. Одна, вторая, третья... Прямо на моё платье, что мнётся под жадными мужскими пальцами, не оставляющими мне ни единого шанса на побег. А бежать нужно! Куда глаза глядят. Ведь не шутит Максим: слабо улыбается, хмурит лоб, гуляя взглядом по моему растерянному лицу, и, кажется, вот-вот воплотит в жизнь только что сорвавшуюся с языка "угрозу":
-Набегалась, Васён. И себе, и мне душу рвёшь, - шепчет у самых губ, а я окончательно волю теряю... Врасплох застал. И говорливость моя чудесным образом куда-то испарилась, и силы в руках нет, чтобы хорошенько его встряхнуть!
Это в теории легко: взбрыкнуть, пощёчину отвесить,чтобы и думать не смел мои раны бередить, а стоит в объятиях оказаться, и всё таким пустым кажется. Ведь когда ладонь его так ласково скользит вверх по спине, касается шеи и зарывается пальцами в копне моих растрепавшихся волос, понимаю - от него спрятаться можно, а от себя не убежишь. Поздно уже: коленки дрожат, ноги словно в землю вросли, а из головы все стоящие мысли уже улетели.
Всё забыла! И что сказать хотела, и как злилась, когда он Толика помял, вконец обезумев от ревности, и как в кромешной тьме по кустам шнырял, отыскивая разрекламированную участковым тропинку под аккомпанемент моих недовольных вздохов. Вроде прибить хотела, а оно вон как вышло: Максим палач. Губы мои накрывает своими, неторопливо ласкает, вовсе не спрашивая разрешения, а давая мне мгновение, чтобы участь свою приняла, и убивает. Нежно, но всё равно болезненно.