Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
Лишь потом, когда вышли в поле, кто-то из пожилых сказал:
– Кто бы о нас так помолился…
Иван не выдержал и вздохнул. Вздох вырвался сам собой. Ему не хотелось тревожить Шуру. Пускай бы стояла так, у приоткрытой раскаленной дверочки, пускай бы молчала или молилась, а он бы смотрел на ее тонкую фигуру, на линию головы и шеи, на отблески огня, мерцающие на ее щеке и на пряди русых волос, выпавших из-под платка. Ему казалось, что там, у печи, стоит одна из его сестер. Может, Варя, а может, младшая, Стеша, и молится о нем.
– Ты молилась? – спросил он ее.
– Да, молилась, – ответила она. Она ответила не сразу. Некоторое время смотрела на него и только потом кивнула. – А ты плакал?
– Плакал. Слезы – сами собой… Как у ребенка.
– У меня тоже так бывает. Когда о маме думаю, о доме, о нашей деревне.
– Расскажи мне о своей деревне. И о брате тоже.
– О брате я тебе уже все рассказала.
– А ты расскажи еще раз.
– Еще раз? – Она заглянула в щель, в приоткрытую дверочку, на огонь, играющий на поленьях, представила, как слушала бы все, что ей рассказывали бы об Иванке, если бы нашелся такой человек, который знал его, и улыбнулась.
– Ты называй его Санькой.
– Нет, так мы его не называли.
– Чудная ты девчонка. Он же, Санька, всего на четыре или пять лет старше тебя! Только ты сядь куда-нибудь. Не стой на коленях.
– Нет, мне так удобней.
– А что у тебя за книга?
– Молитвенник.
– Покажи.
Она протянула ему маленькую книжечку в красном кожаном переплете с атласной лентой закладки, вшитой в корешок.
– Это же на немецком языке! – крикнул он.
Шура молча подняла книжечку, осмотрела ее и бережно потрогала пострадавшие места."
"– Этот проклятый язык… Он везде! Как я их всех ненавижу! И этот, Керн, тоже такая же сволочь, как и все!
– Но он спасает тебя.
– Спасает. Себя он спасает. Думаешь, он антифашист? Арман ему наверняка хорошо заплатил.
– Я молюсь не по-немецки. Я перевожу. А некоторые молитвы здесь по-латыни.
– По-латыни?
– Да, это древний язык европейцев. Как у нас церковнославянский. Вот, послушай. – И Шура прочитала отрывок из молитвы. Потом, как смогла, перевела ее.
– Да, звучит иначе, чем немецкий.
