Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
В первую очередь выдай кусок мыла и чистое полотенце. Спрошу с обоих.
– Ему еще мыло и чистое полотенце! – застонал Гиршман, вскидывая над головой руки.
И вот теперь они ждали обоих, и Зыбина с его запропастившейся кухней, и старшину Гиршмана. Старые петухи подружились.
Лейтенант Петров и младший лейтенант Одинцов пришли одновременно.
В первом взводе двое убитых, четверо раненых. В третьем трое убитых и столько же раненых.
– Одинцов, почему не стреляли ваши бронебойки? В чем дело? Не стрелял только ваш взвод.
Младший лейтенант Одинцов нахмурился и сказал:
– Так вон они, мои бронебойщики. В яме лежат. Все трое. Можете проверить. Самоходка… Они стреляли до последнего.
Так вот по ком била самоходка, только теперь понял Воронцов, и ему на мгновение стало неловко за свой поспешный выговор командиру третьего взвода. Сколько потерь… Сколько потерь…
– И Мансур?
– Нет, сержант Зиянбаев жив. Контужен. Лежит в землянке. В санчасть идти не согласился.
Когда танки и пехота уже вышли на рубеж атаки, из ельника, пряча в ветвистой балке свое приземистое горбатое тело, появилась самоходка.
Численко докладывал коротко, самую суть. Всегда старался сгустить, особенно насчет снабжения. Его манеру докладывать Воронцов хорошо знал. Численко командовал вторым взводом с ноября, когда под Чаусами во время бомбежки погиб лейтенант Сливко. С тех пор на взвод так никого и не прислали.
"Петров после Чаусов не расставался с трофейным «МР40». Невысокого роста, с бычьей шеей и покатыми плечами штангиста, он всегда, даже выслушивая приказание, переступал с ноги на ногу, шевелил плечами и кулаками, при этом все дальше под мышку загоняя немецкий автомат, словно пряча неуставное оружие от глаз начальства.
